Шрифт:
– Но знаете, у него це-це...
– Муха цеце?
– весело переспросил Белендеев и, немедленно сделав серьезную мину, посмотрел ему в глаза.
– Извините, слушаю.
– У него целая тетрадка идей. Он предлагал аспирантам, в подарок отдавал... чтобы только не уходили...
– Да?
– Елена рассмеялась.
– Я помню, когда он еще аспирантом у Соболева был, свои идеи дарил за конфеты, а конфетами девиц угощал. И что там, в этой тетрадке? Говоришь, про влияние звезд? Нет, нам нужны гениальные идеи, котик.
– У н-него есть!
– Вряд ли, котик. В последнее время ходит бледный, жалкий.
– Он ду-думает... все время думает... Руками уши закроет и ни-ничего не слышит...
– Перегорел!
– безжалостно сказала Золотова.
– Оно и понятно - к тридцати трем годам уже доктор наук, профессор. Самая первая свежая песенка спета. Ах, если бы что-нибудь новенькое! Михаил Ефимович посодействовал бы тому, чтобы члены нобелевского комитета...
– Тс-с, - остановил ее Белендеев.
– Решим в рабочем порядке. Так у нас раньше говорили? Да, кстати, какая у него любимая пословица? Ну, поговорка?
– По-поговорка?
– недоумевал Нехаев.
– Ну, для контакта? Как пароль у преферансистов?
– Какая у него...
– Вдруг лицо лаборанта просияло.
– Не плю-плюй в колодец - вылетит, не поймаешь.
– Неплохо! А такой анекдот слышал?
– Он снова подмигнул хозяину комнаты.
– Еврей решил бежать за границу. Это еще в те годы... Сунул жену Сару в рюкзак, рюкзак на спину - и пошел. А пограничники: "Стой! Что в рюкзаке?" - "В рюкзаке посуда". Пограничник бабах сапогом по рюкзаку. А оттуда раздалось: тгам-тагагам!..
– Рассмеявшись журчащим смешком, гость протянул кулак: - Прочтете, когда мы уйдем. О кей?
– И, переложив что-то измятое из кулака в руку Нехаева, вышел из комнаты.
– Тгам-тагагам!..
Когда старший лаборант раскрыл свой кулак, то увидел на ладони пятидесятидолларовую бумажку. Зачем это они? Или у них так принято? Но он же ничего толком и не рассказал... Да и что он может знать про новые идеи своего руководителя?
Но Нехаев заблуждался: он много чего поведал умному и тертому заграничному гостю.
11
Они медленно пошли по вечернему городу - сутулая маленькая старушка и младшее ее дитя. Алексей нес над головами зонт.
Крапал крест-накрест дождь, проблескивая при свете фонарей и витрин.
– Это где мы сейчас?
– спросила мать, делая вид, что озирается.
– На улице Воскресенской, - ответил сын.
– Ну, бывшей Марата.
– А-а!
– Старушка остановилась.
– Марат, кстати, был неплохой человек.
– Постой, трамвай идет.
– Это который?
– Третий.
– Поехали на нем.
– Мама, это же по кругу, через весь город!
– Ну как хочешь, - смиренно, как всегда, согласилась мать, и Алексей подумал: "А куда торопиться?" Помог ей подняться в вагон, сели у окна, сын за спиной матери. Трамвай тронулся, в тряске и перестуках разговаривать было трудно, и они долго молчали.
– Где мы сейчас?
– Он услышал наконец ее дребезжащий голос.
– Старый цирк проехали...
Мать снова затихла. Минут через десять встрепенулась:
– А памятник сохранился?
– Она имела в виду памятник борцам за свободу.
– Конечно, - соврал сын.
На месте бывшего монумента из бетона, изображавшего в стиле кубизма пролетариат, разрывающий двуглавого орла, теперь стояла стеклянная свеча банк "Олимп".
– А сейчас проспект Комсомола?
– Да, мам.
Алексей подумал: "Наверно, мысленно видит весь город..." Но если мать и видела мысленно город, то скорее всего город прежних, военных лет, когда она пришла сюда голоногой бесштанной девчонкой (да, она всегда так и уточняла среди своих: бесштанной) пешком из деревни Красные Петухи. Красными Петухами деревню назвали, говорят, потому, что она постоянно горела - только отстроится, вновь горит. То ли потому, что стоит на холме и молнии ее полюбили, то ли народ такой...
Устроилась на оборонный завод, где два года ворочала тяжеленные снаряды, пока не надорвалась, - была же худющая... Назначили агитатором, так и пошла дальше по жизни - в комсомоле, в партии...
А он? Алексей Александрович вскинул глаза: вон он, на холмах, университет, похожий на горсть беспорядочно брошенных друг на друга костяшек домино. Там когда-то учился он и училась курсом старше Броня Скуратова. Вот и общежитие прилепилось сбоку, где они познакомились в одну из новогодних ночей. Алексей, как и многие студенты, проживавшие в квартирах с родителями, часто бегал туда на танцы - в общежитии кипела веселая жизнь.
Пройти в "общагу" для своих было просто - туда вел прямо со второго этажа физмата стеклянный рукав, как в иностранных аэропортах - к самолетам. Можно было постоять внутри этой горизонтальной сосульки и посмотреть на березовую рощицу внизу, на облысевшую, как Горбачев, Большую сопку вдали над ней грибы телеантенн, а сбоку, вроде гигантских санок, забытых стоймя, макушки искусственных трамплинов. Под одним из них погиб его друг Митя Дураков, именем которого Алексей назовет впоследствии своего единственного сына.