Веселый крепыш-здоровячок, в те времена и окрещенный Емелей, это именно он, подошел в первый же вечер к совершенно незнакомому, может быть, серьезностью, а может быть, доверчивостью глянувшемуся ему смуглому мальчугану и тихо сказал:

– Пойдем после обеда гальянов ловить. У нас в каюте окно не забито, значит, когда эти два козла (имелись в виду конопатые сыновья-близнецы преподавательницы начертательной геометрии Полины Афанасьевны Бизик) задрыхнут, вылезем через окно и фыр-рр...

Это "фыр-рр", безусловно, купило Мишку с потрохами. Дома, прямо скажем, с подобными увлекательными майн-ридовскими предложениями к нему за всю его краткую жизнь еще не обращался ни один человек. Да, до известного уже нам момента никто его не считал способным на настоящий мужской "фыр-рр".

Гальяны были наловлены, а кеды утоплены. Сезон прошел в неведомых доселе забавах и развлечениях. Лето закончилось, но на оптимистической ноте, ибо выяснилось,- Мельник-Емеля живет в двух шагах от Мишки Грачика, на той же самой улице Николая Островского, впрочем, все же на площади, в кою улица втекала, словно ручей в маленький пруд, на площади Пушкина (в некотором все-таки отдалении от Мишкиного дома-великана, поэтому и учится в сорок первой школе).

Рассказав все это, мы, безусловно, сэкономили для pure actions море бумаги. В самом деле, едва ли после всего есть нужда в пространных воспоминаниях, пояснениях, комментариях. Осенью Мельник пошел на плаванье, и через две недели в секцию записался Мишка. После восьмого Емеля сменил свою общеобразовательную школу на физматкласс первой, то же самое совершил и Мишка, правда, не совсем порвав с педколлективом, а перейдя из обыкновенного 8 "Б" в 9 "Г" с углубленным изучением физики, математики и (таково уж замысловатое, дарованное роно название) электротехники. Совершенно излишне. наверное, скучное перечисление - сидели они за одной партой, играли на уроках физкультуры в футбол и так далее и тому подобное.

Впрочем, если наскучил шаблон, то у автора имеется в запасе еще и (нетипичный) случай пусть и краткого, но первенства Мишки кое в чем. Все-таки это у него, у Мишки, был старший брат, хозяин трехмоторного ящика магнитофона "Тембр", и поэтому именно у него (у Мишки) в квартире номер девяносто девять на третьем этаже именно он (Мишка), и никто другой, пропустив коричневый кончик ломкой пленки "тип шесть" через лабиринт (череду) роликов и валиков, потряс Емелю откровением:

Ту-ту-ту,

Sweet child in time, ту-ту-ту,

You see the line,

Line drawn between good and bad.

Да, да, и уже только после этого, после первого в жизни полета и кайфа (с последующей головной болью) вырвал Мельник у отца обещание, овеществленное в ближайшее же семнадцатое число магнитофоном "Чайка". Каких-нибудь полгода (ну, год) спустя Емеля уже был королем, опять первым, непререкаемым авторитетом, главным специалистом по смысловой окраске, придаваемой сллову rock разнообразными прилагательными, вроде acid, hard, sympho, soft, baroque, а также underground и jazz. Что, как это и ни странно с точки зрения теоретической педагогики, не мешало ему побеждать регулярно не только на физических и математических, но даже как-то раз и на химической олимпиаде.

Ну и хорошо, поудивлялись необычному, посудачили о неожиданном и вот возвращаемся к очевидному (если дать себе труд кое-что сопоставить), очередному следованию примеру, то есть приезду Мишки в Академгородок.

Итак, мечта сбылась, встреча на новосибирской земле состоялась. На туристической спиртовке шипела колба, и в ней набирал сил кофе, на стуле, медленно клонясь набок, дремал, холя набирающую горечь изжогу, обессиленный Штучка, а за окном, сдаваясь настойчивому дневному светилу, серое с утра небо понемногу голубело.

– Однако,- молвил Мельник, выслушав Лысого до конца. Уже надев рубаху и штаны, он стоял, как полчаса назад стояла разбуженная непрошеными визитерами девица, у окна и смотрел на ту сторону улицы.

Мишка не удержался, встал рядом, ничего там, среди сосен, интересного не происходило. Под деревьями по тротуару шел человек с папкой под мышкой и читал газету. Какую - разобрать не представлялось возможным.

– Однако,- повторил Емеля, постучал пальцем (ногтем) по стеклу и повернулся к товарищу.- Значит, у тебя были вот такие волосы?
– недоверчиво спросил он, впрочем, не обидно, а искренне удивляясь, и показал, приставив ладонь к боку (где-то на уровне лопаток).

– Угу.

– И ты их остриг?

– Угу.

– То есть обрил?

– Ну.

– Знаешь,- еще немного подумав, побарабанив пальцами и покачав в такт головой, наконец объявил Мельник,- я тебя недооценивал.

– В смысле?
– Губы Грачика слегка поджались, выражая как будто недоумение, на самом же деле вовсе не удивление, а желание быть разубежденным и поправленным.

– Видишь ли...
– Обнаружив известную деликатность и способность к сопереживанию, Емеля замялся, потер крылышко своего немытого носа и сказал:Ну. впрочем. чего там... Не ждал я тебя, Мишуля. прости старика.- Говоря это (сам, должно быть, растерявшись от своей неожиданной откровенности). Мельник стыдливо почесал затылок.- Думал, продолжишь шахтерскую династию... А ты вот, значит-таки, в физики пошел, пусть меня научат...

Сказал, посмотрел куда-то вверх, в перекрестья рамы. и заключил совсем уже неожиданно:

– А не пожалеешь?

Справиться с изумлением (да и возмущением), выразить словами нахлынувшие чувства Лысый просто не успел. Неотвратимое произошло. Бум, с коровьим "хм-мм", увлекая за собой колченогий стул, за спинами друзей пошел к полу уснувший в неудобной (рискованной) позе Евгений Анатольевич Агапов. И вот, уже в падении, его, измученного морально и физически, находящегося в бессознательном состоянии, в плену болезненной и вязкой дремы, не подвел, не бросил на произвол судьбы всегда, как видно, бдящий инстинкт собственника. Спасая остаток приданого (свадебного подарка?), сокровище, квадратный пластиковый пакет с полихлорвинилом, правая рука Евгения с зажатой в ней драгоценностью вскинулась к небесам, а вот левая (команды явно не получив) оплошала и не успела защитить многострадальный придаток Штучкиного туловища - голову.