Потревожив ею пол, наш любовник и меломан, однако же, не то чтобы не проснулся, но обычной своей живости не проявил. Без всякого энтузиазма (не говоря уже о смущении) он сел, с трудом расклеил глаза, посмотрел на спасенный пакет и вне всякой логики и необходимости (вот как был плох) на глазах обалдевших одноклассников принялся стягивать ороговелые свои носки.

– Он что, в самом деле босиком из Южносибирска?
– поинтересовался тронутый демонстрацией пяток Емеля.

– Босиком - это что,- с брезгливостью, свойственной детям воспитателей молодежи, ответствовал Лысый,- он до самых Топок был в чем мать родила. Голый, попросту говоря.

– Как?

– Что как? Штаны-то мои.

– Штаны...- просиял от восторга Мельник.

– И рубаха,- добавил педантичный Грачик, после чего Мельник вновь устроил конюшню, то есть повторил старый номер, перегнулся пополам и стал хватать воздух руками (мерин), предоставив Мишке удовольствие управляться со спиртовкой и взбесившимся от неуемной конвекции кофе.

Отсмеявшись, Мельник показал завидную ловкость (опыт, как говорится, experience, сколько ни плати, не переплатишь) в умении укрощать, добиваться контакта и послушания у не вполне протрезвевших, но уже страдающих похмельем балбесов. Так или иначе, минут через двадцать Штучка снова лежал (упрямо высунув из-под одеяла изумрудную от бриллиантовой зелени ступню) и тихонько вздрагивал в объятиях Морфея на сей раз уже на куда более приспособленном, нежели пол, для этого почтенного дела полосатом студенческом матрасе.

Друзья же завтракали запотевшим от лежания на окне в полиэтилене российским сыром и парой ломтей вчерашнего батона. Их более чем неожиданный (и пока нам не вполне понятный), к тому же совершенно нелепо оборвавшийся разговор создал напряжение. Мельник держался в обычной своей манере подмигивал да пошучивал, однако при этом избегал встречаться с Лысым глазами, сильная обида которого проявилась напускным равнодушием, сдержанным жестом, холодным взглядом и забавной (но быстро раздражающей) способностью пропускать обращенный к нему вопрос мимо ушей.

– Значит, так,- сказал Емеля, заканчивая трапезу (ложечкой со дна стакана достав кофейную гущицу и с удовольствием пожевав, проглотил),- меня ожидает доцент Кузьмин, он назначил консультацию на девять, но только подхалимы являются раньше половины десятого. Однако дураки приходят позже половины одиннадцатого. Учитывая нежелательность вхождения в последнее множество...- Не договорил, соскреб остатки зернистой жижицы и съел.Короче, я отбываю.

Он встал и, несмотря на явные признаки очередного по-летнему теплого весеннего дня, надел синюю болгарскую куртку из грубой, претендовавшей на denim дерюги, к белесой изнанке которой оказался пришитым огромный (15х20, не меньше) карман из белого в зеленый горошек ситчика. В этот карман Емеля засунул книгу.

– Покажи,- не справился с искушением Грачик. Мельник показал.- Лекции по истории... ммм... Понятно,- сказал Лысый.

На что неисправимый Мельник заметил:

– Физика, старичок, наука многообразная...
– и принялся за поиски ботинок.

На это увлекательное дело он потратил не меньше минуты, которую Лысый,-очевидно, принявший эстафету утреннего рефлексирования, провел, стоя у окна. И вот. когда готовый к отбытию студент уже стоял у двери. напоследок еще одергивая и придавая естественный вид своей широкой куртке. Лысый не сладил с грустью и печалью, он повернулся к оправляющемуся Емеле и спросил:

– Слушай, кстати... хотел у тебя узнать, а где ээ-эээ... в общем, живет Андрей Мирошниченко?

– По Шине соскучился?

– Да нет... просто зимой... впрочем, неважно... просто он просил, чтобы я увидел его, когда приеду...

– Увидишь,- с мрачной уверенностью (также демонстрируя способность пропускать вопрос мимо ушей) пообещал Емеля и, не прощаясь, покинул помещение. Впрочем, все же одумался, снова открыл дверь, просунул в щель голову и сказал:- К обеду не жди, жди к ужину,- и исчез уже насовсем.

Вот так да, вот тебе и Юрьев день накануне радость несущего дня защиты детей. Черт побери, или это очередной Емелин розыгрыш, дурацкая шутка, или ранний гастрит, или... Кстати, пока не поздно, в первой части, рассказывая о школьных годах наших героев, набрасывая общий контур, нам случалось характеризовать взаимоотношения Мишки Грачика и Андрея Мирошниченко, линия же Шина - Емеля оказалась опущенной. Исправимся. Значит, так, именно из-за обладателя золотой медали (сим, представьте себе, отличием по окончании средней школы были отмечены выдающиеся успехи и примерное поведение Андрея Мирошниченко) как-то раз Миша Грачик и Саша Мельников неделю (или даже две!) не разговаривали (совсем). А случилось это в девятом классе, когда Андрей, тогда студент первого курса (заметим в скобках, Мельник в школе с ним не сталкивался, ибо до девятого учился в сорок первой), приехал на зимние каникулы и наши друзья по совету и благодаря протекции физички нанесли бывшей школьной знаменитости визит. В процессе выяснения подробностей студенческого быта наш непочтительный правдолюбец Емеля (Бог знает, чем задетый) вдруг вздумал язвить, парафинить очень гордого сына простых родителей, и такое вдруг началось, и такое неожиданно случилось...

– Дерьмо твой Шина,- не стеснялся красный Емеля, когда, благополучно избежав мордобоя, два дурака выскочили на улицу.

– Мой?
– возмутился тогда Грачик обидному соседству притяжательного местоимения со словом "дерьмо".

– А чей же?

Теперь вот, спустя пару лет, выходило, все же его. Лысого. Да ладно, успокаивает себя Грачик, все же, скажем честно, и Господь нам сегодня свидетель, бывают дни (год от года все чаще и чаще), когда Емеля вовсе не подарок и полагаться на него, увы, особенно не приходится. Так что ему, Мишке, не стоит, учитывая к тому же печальный опыт прошлого года (и в нынешнем положении тем более), проявлять особую принципиальность. Например, отвергать искреннюю поддержку земляка.