– Видели дуру? Дуру лопоухую? Нет?!
– удивлялась Лиса, кривя рот. Нет? Тогда наденьте очки и посмотрите... Все. Финиш,- говорила она и, для вящей убедительности приставив указательный палец к виску, вертела, изображая, конечно, недокомплект шариков (а может быть, кто теперь скажет, заход одного за другой).

Покрутив пальцем, покачав головой и по-женски горестно помычав. Лиса вдруг начинала шалить. Поначалу все норовила первым попавшимся в руки предметом (вилкой, книгой, башмаком) поразить убранную Емелей в угол у шкафа пустую бутылку. Однако всякий раз неудачно. Когда же недогадливый Мельник в конце концов вынес раздражавший Лису предмет за дверь, она переключилась на лампу, впрочем, и тут успеха не снискав.

Припадки самодовольства и шутовства сменялись приступами беспокойства и самокритики. Лиса становилась капризной, требовала найти ей "еще", просила открыть и без того распахнутое настежь окно. Пару раз спрашивала чернила и бумагу, сидела, склонившись над листом, размышляла, поминутно теряя шариковую ручку, и наконец отодвигала письменные принадлежности, неизвестно кому обещая:

– Завтра, это завтра.

Ложилась, вставала, роняла стулья и только около трех, устало пробормотав: "Ну, кто бы мог подумать", упала носом в подушку, забывшись, слава Богу, в безрадостной спиртуозной коме.

Но прежде чем погас свет и прекратилось нашествие свето- (в крове-) любивых долгоносых и чешуекрылых, прежде чем одна в тишине над острыми верхушками деревьев замерла ехидная луна, прежде Лысый все-таки не удержался (зануда) и задал очередной свой дурацкий вопрос:

– И часто с ней такое бывает?

– Знаешь,- сказал Емеля, но вместо честного "такое, вообще-то говоря, в первый раз" неожиданно брякнул, все окончательно перепутав в грачиковской, и без того многое неадекватно воспринимающей, голове: - Дело в том, что у нее начисто отсутствует рвотный рефлекс.

Ну и ладно, сказал, ляпнул, повернулся на правый бок... и довольно о нем и о Лысом, что лежал еще полчаса с открытыми глазами... Хватит, забудем о них, подхватим Емелину мысль, начнем с нее.

Итак, как видим, психическая неординарность идет рука об руку с физиологической, составляя диполь, поле, атмосферу странного, необычного, диковинного вокруг Лисы. Но можно ли этому удивляться, ожидать чего-то иного, если уже при рождении (даже in proces of concepcion) папа (саксофонист - сама элегантность) выделил свою дочь среди всяческих на слух не различимых Васильевн, Петровн, Олеговн и Михайловн горделивым отчеством Олимпиевна. Да, Алиса, в обиходе Александровна Колесова, в различного рода произведениях казенного жанра величалась Алисой Олимпиевной, то есть, будучи Колесовой, все же не теряла естественной связи с Олимпием Олимпиевичем, Аликом Ганицким и хриплой его железкой. Впрочем, заметим, и мама с вкрадчивым, звонкими согласными не украшенным девичьим surname, премировав дочь (в пору романтического своего первого, пришедшегося на конец пятидесятых замужества) достойным непростого отчества именем Алиса. спора нет, и она внесла свою лепту, посильный вклад в сотворение феномена. (Жалкая же попытка посреди шестидесятых как-то скрыть первоначальный замысел превращением Алисы Ганицкой в неприметную Колесову лишний раз убеждает только в одном - первое слово дороже второго.)

Что ж, не оставляя веры во взаимную обусловленность имен и явлений, автор, однако, должен честно признаться,- ни у одной из знакомых ему Вероник, Элеонор и Анджелин (даже у Иоланты Рэмовны) знаки судьбы не были столь явственно указаны странностями характера и неординарностью поведения, как у Алисы Олимпиевны Колесовой. Не желая, однако, соглашаться с категоричностью удивительно прозорливой Ленки Лазаревой, примем тем не менее начальную посылку - да, тесто, из которого сделали Лису-Алису, замеса необычайного. Другой вопрос, кто внес этот бродильный ингредиент, субстанцию, что ужасом, коим наполняет наши обывательские души, так смахивает на безумие?

Папа? Олимпий Олимпиевич Ганицкий (сибирский Сонни Роллинс - тонкой кости, редких кровей). Мама? Светлана Юрьевна Колесова (в девичестве), затем Ганицкая. опять Колесова и, наконец, Андронович (программист высокой квалификации, инженер-математик, от "людей неинтересных в мире нет" проделавшая на глазах дочуры, в сущности, короткий путь к "и ваше легкое шуршание приводит душу в трепетание"). А может быть, бабушка? Анастасия Афанасьевна Колесова, выписанная из свердловской коммуналки в пору отъезда в снежный, но премиально-коэффициентный Якутск. Бабушка, читавшая Ахматову наизусть, Мэгре по-французски, водку предпочитавшая на рябине и по рюмочке в день, в ожидании свежего "Нового мира", дочку Свету (маму) звавшая стервой и "покойник Колесов один в один". Бабуля, любившая рассказывать, как ее дядька по матери Андрей Миронович Мартемьянов (кажется, в девятьсот десятом) прямо на улице Тобольска застрелил из револьвера (представляете, из тяжелого жандармского "веблея") неразговорчивого начальника каторжной тюрьмы.

Впрочем, не так уж важен виновник, в конце концов, дело даже не в рецепте, не в кулинарном процессе, суть в истовости (превращая в неологизм старинное слово), в удивительном сочетании обстоятельств, кои выпестовали в отрезок времени, отсчитанный от появления слов "спутник" и "Гагарин" до определения понятия "развитой социализм". этот характер, эту способность узкоплечей пигалицы впадать в самозабвенное (беззаветное) исступление, некогда делавшую монахинь и социал-революционерок. Ах, Алиса - Онегин. Печорин нашего времени, эпохи общих собраний и центральной прессы. Девочка, праздник миропереустройства давно закончился, иди домой.

По шутка наша нетактична. Груба и неуместна. Дома (где в своей глуши мудрец пустынный...) у Алисы не стало, он исчез в одночасье после неожиданного известия - мать Светлана Юрьевна, возвращается, а вместе с ней Андрей Алексеевич Андронович и две его малолетние дочери. Настя и Верочка (трех и семи лет, соответственно).

Правда, само по себе решение Светланы Юрьевны назвать неожиданным будет просто несправедливо, возможность смены климата обсуждалась (в промежутках между ангинами маленькой Асечки) с завидным постоянством на протяжении двух последних лет, а с приближением "первый раз в первый класс" розовощекой Веры уже просто с неприличной частотой. Неожиданность, snap-effect, внесла, конечно, телеграмма, известившая: "Переезд решен. Настей прилетаем первого. Вера отцом позже. Целую мама". Этот почтовый поцелуй и оказал неблагоприятное воздействие на ослабленный, представьте себе, бронхитом организм Лисы.