Геро сидел возле сырой стены. Рядом мерно капала вода, слышались стоны, бормотания. Но он ничего не видел, он даже не заметил, как три раза уже спускалась и поднималась корзина с хлебом и водой. Геро жил памятью. Перед глазами горел огромный костер, лицо отца с застывшей навечно улыбкой грозно и ярко пылало перед внутренним взором.

Шурша осклизлой соломой, подполз Рогай, цепко потряс мальчика за плечо, негромко позвал, заставляя очнуться. Он заботился о Геро как мог, ободрял, утешал, насильно кормил. Мальчик не пошевелился.

– Поешь, Геро, - с мягкой настойчивостью прошептал хазарин, протягивая кусок лепешки и кувшин с водой, - поешь, тебе еще понадобятся силы...

– Я не хочу есть, Рогай.

– У тебя осталась мать. Кто позаботится теперь о ней?.. Вчера стражи порядка спустили в подземелье нового преступника - раба филаншаха, и тот сообщил, что Витилия во дворце покончила с собой... И нам, Геро, надо еще отомстить за обиды...

– Рогай, отец запретил мне мстить! И я не знаю почему.

– Может быть, ты ослышался?

– Нет, - твердо сказал мальчик, - я не ослышался.

– Не могу в это поверить, - грустно вздохнул Рогай, - может быть, он боялся за тебя?

Рядом надрывно закашлялся Т-Мур, то самый гончар, с сыновьями которого Геро провел так много боев на деревянных мечах. Дом Т-Мура стоял в том же проулке, где и дом Мариона, и не так уж давно гончар был могучим и веселым человеком, а теперь сыновья его проданы в рабство на невольничьем рынке в Ширване за долги, а сам Т-Мур оказался в зиндане за отказ объявить себя на торговой площади рабом. Теперь он медленно угасал. Прокашлявшись, Т-Мур произнес:

– Геро, послушай меня, я уже обречен и скоро умру... Единственное, что меня держит в этом мире и будет держать до последнего вздоха - это надежда, что вдруг мне представится случай отомстить за сыновей!.. О, Уркацилла, только бы исполнилось это мое желание! Мне... кх, кх, ничего боль-ше не нужно от жизни! Кх-кх!.. Я никогда не поверю, чтобы Марион, даже перед смертью, просил тебя поступиться обычаем!.. Тут что-то не так... Кха - ак-ха!..

Геро сидел на охапке перепрелой соломы, уставившись в темноту, он уже столько видел, слышал, испытал, что любая мысль вызывала только боль и растерянность, ничего кроме растерянности и боли, ибо напоминала о прошлом, но что-то в нем уже вызревало, пока еще смутное, держало его в оцепенении, и он слышал окружающее, как бы погруженный в дрему, и вдруг тяжкий удар по щеке потряс его.

– Ты мужчина или падаль?!
– яростно кричал над ухом Рогай, занося руку для второго удара.
– Лучше я убью тебя и себя, чем гнить здесь...

Злость подбросила Геро раньше, чем Рогай успел ударить, мгновения хватило Геро, чтобы подобрать ноги, спружинить и прыжком, без усилия рук взлететь в воздух. Сверху, подобно коршуну, он упал на хазарина, придавил, руки его скользнули к горлу Рогая, и в это время перед ним в ярком солнечном луче возникло грозно нахмуренное лицо отца.

Никто не успел толком понять, что произошло после свирепого вскрика Рогая. Многие заметили Геро только когда он уже стоял на ногах и вглядывался вверх, откуда падал тонкий ослепительный луч, как золотое лезвие меча, пронзившее затхлую муть воды.

– Стражи не задвинули крышку!
– воскликнул кто-то в темноте. Рогай с трудом поднялся, встал рядом с юношей, зашевелились люди, начали поднимать головы. Да, крышка действительно надвинута впопыхах, подобного еще не случалось. Значит, наверху произошло нечто необычное. Но сюда, словно на дно глубокого колодца, из внешнего мира не доносилось не единого звука только далеко вверху, если вглядеться по направлению луча, можно было заметить кусочек чистого неба, словно голубой глаз всматривался в подземелье. К нему потянулись люди, у всех сильней забилось сердце, разгоняя по членам остывшую кровь. Геро вдруг ощутил, как сильно и упруго его тело, могучая жажда борьбы охватила его с неодолимой силой, та самая неистовая жажда, что отныне поведет его по жизни с упорством, равносильным безумию.

– Рогай!
– выкрикнул он.
– Я полезу наверх!

– Как ты это сделаешь?
– в полный голос спросил тот, даже не обратив внимания на боль в горле после хватки Геро.

– Т-сс, во имя Уркациллы, тише, тише...
– испуганно прошептал кто-то из тех, кто, привыкнув жить робко на воле, даже в подземелье боялся навлечь на себя гнев властителей.

– Я знаю как!
– сказал Геро с такой уверенностью, что многие поверили ему, отовсюду зашелестели то возбужденные, то боязливые голоса:

– Пусть Геро поднимется наверх!

– Только не высовывайся, чтобы нас не наказали стражи...

– Узнай, что там случилось?

– О, Иисус всемилостливый, помоги нам!

– Слушайте все!
– с властностью, которой невольно покоряются более слабые, сказал Геро.
– Пусть шестеро самых крепких встанут в "круг братства", а трое поднимутся им на плечи, они удержат двоих, которые тоже сплетут руки, я буду последним... Если мне удастся ухватиться за горловину, ночью мы выберемся из зиндана!