Турксанф хмуро наблюдал, как подобострастно кланяясь и пятясь к раскрытому выходу, тысячники покидали шатер. Никто не знал, что самой глубокой, самой вожделенной мечтой Турксанфа была мечта об обладании такой властью над всеми этими людьми, способными вонзить ему нож в спину, чтобы каждое слово для них стало - величайшей мудростью, чтобы всякий искал его благосклонности и обмирал в ужасе от его гневного взора, чтобы сейчас эта свора не выходила бы из шатра, а выползала, потея от страха и счастья, что они удостоились великой милости - лицезрели покровителя! О, как нужна ему такая власть! Тогда Турксанф будет спокоен и за себя и за своих потомков.

Задумавшись, он даже не заметил, как опустел шатер, и вздрогнул, когда возле входа послышался громкий оклик сотника наружной охраны:

– Стой! Ради твоего благополучия...

И предвестником приятного раздался запыхавшийся голос чаушиара [чаушиар - управитель дворца, распорядитель церемоний].

– Важное государственное дело! Во имя процветания нашего божественного повелителя, пропустить!

"Божественного! Да! Да! О, как было бы хорошо, если бы его воистину считали божественным!"

В шатер торопливо вошел чаушиар, два сотника охраны ввели высокого человека, закутанного в черный плащ. Турксанф вскочил с кресла, впился глазами в подходящих. Наконец-то! Предчувствие подсказало: это тот самый человек, которого с таким нетерпением ждал он. И не ошибся.

Сотники подвели человека в плаще к возвышению.

Турксанф так нетерпеливо подался к нему, что чуть не свалился, оступившись. Чаушиар бросился, поддержал за локоть повелителя.

– Говори!
– хрипло простонал Турксанф, усаживаясь в кресло и наклоняясь вперед.

Незнакомец в плаще что-то сказал на албанском языке. Чаушиар перевел:

– О, великий каган! Филаншах Шахрабаз обещал, что ты наградишь меня!

– Да, да! Я награжу! Говори! Что велел передать Шахрабаз мне? Говори!

Рябой слуга (а это был он) подал плотный пергаментный пакет. Чаушиар развернул письмо и громко прочитал: "Шахрабаз приветствует Турксанфа, кагана Великой Хазарии! Да будут дни твоего царствования благословенны... Отрави источники..." И только тогда каган опомнился.

– Остановись! Остановись!
– проревел он, выхватывая из рук чаушиара письмо.
– Всем вон из шатра, опустить полог! Страже никого не подпускать к первому кольцу охраны! А вы, - обратился он к сотникам, - выведите его и тщательно охраняйте. Скорей!

Молчаливые слуги, услышав нетерпеливые приказания повелителя, бегом покинули шатер, оставив на коврах неубранные блюда с недоеденным мясом, бурдюки, мешки с кумысом, сотники вывели рябого.

"Отрави источники, питающие город водой, и отведи водоводы. Первый ты найдешь на северном склоне двуглавой горы в пещере. Разбросай камни возле дуба с отломанной вершиной. Гора эта в двух фарсахах от крепости прямо на заход солнца. С того места на восход через ущелье на восточном склоне второй. Там, где белая скала, под ней. Сделай так, чтобы посланный к тебе никому и ни о чем не мог рассказать. Если ты все сделаешь, пошли завтра утром двух всадников, пусть они проскачут возле северной башни крепости с твоим знаменем".

И тогда Турксанф захохотал, Он был очень смешлив и веселился от души, рычал от смеха, взвизгивал, хлопал ладонями по подлокотникам драгоценного византийского кресла, которое теперь он уж наверняка не оставит албанам, и сквозь смех велел чаушиару:

– Введите посланца Шахрабаза!

И когда того привели, сквозь смех спросил:

– Чего же ты хочешь? Серебра, золота? Проси, я дам столько, что ты не унесешь! Ха-ха-ха!

– Золота!
– прошептал понятливый слуга, и глаза его сверкнули алчностью.
– Конечно, золота!

Каган кивнул чаушиару. Сотники, сгибаясь от тяжести, принесли из дальнего угла шатра небольшой окованный железом сундучок. Когда подняли тяжелую крышку, тускло заблестело множество желтых кружочков, которыми доверху оказался набит сундук.

– Бери, сколько тебе нужно!
– воскликнул Турксанф.

Слуга упал на колени перед сокровищами, протянул трясущиеся руки, впился растопыренными пальцами, поднял, полился золотой сверкающий дождь, тихо звенели, проскальзывая между пальцев, монеты. Рябой принялся лихорадочно запихивать золото за пазуху, в сапоги, в шапку, по его лицу ручьями струился пот, он задыхался. И все греб, греб, и не мог остановиться, и когда было забито монетами все, что можно было наполнить, рябой вывалил желтую груду на ковер, лег на нее животом, поднял обезумевшее лицо и прошептал:

– Это тоже все мое!

Губы его тряслись. Попытался подняться - и не смог. Тяжесть золота придавила его к коврам.

– Поднимите, - брезгливо сказал Турксанф.

Сотники подняли рябого, но он не смог стоять, опять упал на груду монет, накрыл ее руками, из-за пазухи его выскользнула одна монетка, подкатилась под ноги чаушиара. Тот наступил на нее сапогом. Слуга, роняя золото подполз к сапогу хазарина и, рыча, впился зубами в голенище. Сотники вновь схватили его, поставили, поддерживая перед каганом.