– Я хотел бы поговорить с господином Диаку.

– Нету, в Молдову уехал.

– Как, и он тоже?

– А у кого ты еще побывал?

– В Драче, у Гадюки.

– А-а, и та тоже удрала, когда немцы еще до Олта не дошли. Чего тебе надо-то?

– Работу ищу.

– У нас искать – зряшное дело. В Клокочёв ступай. Может, там найдешь. Клокочёвский барин не удрал, остался. Он с нынешней властью ладит.

Где по дороге, где прямо через поля шагаю в Клокочёв и добираюсь туда на закате. Хорошо, что сумерки не застали меня в поле. Я не люблю сумерек.

Помещичья усадьба в Клокочёве необычайно просторная, погонов семь. Во дворе – двухэтажный замок с башнями, такого я не видел ни в одном поместье, ни в Руши, ни в Турну. За замком множество крохотных узких флигельков для прислуги, а еще дальше – высокие и широкие помещения для скота.

В одном крыле замка, в маленьких комнатушках разместилась контора. В стороне – колодец с насосом, вроде того, что у дяди Тоне из Руши-де-Веде. Какая-то женщина набирает воду. Я подхожу к ней. Спрашиваю:

– Можно поговорить с кем-нибудь из местных?

– С кем же?

– С кем-нибудь из конторы.

– Ступай к господину Ласкэру. Он где-то там…

И она указывает на контору.

– Входите.

– Вечер добрый.

– Добрый.

За сосновым столом, точь-в-точь как у писаря Джикэ Стэнеску в Омиде, сидит тщедушный человечек в синем потрепанном костюме, седой и сморщенный, на носу очки, и скребет по бумаге. Даже не поднимает на меня глаз. Привык, должно быть, к разным просителям. Молчит. Тихо – слышен только скрип пера по бумаге. Буквы выводит крупные, разляпистые. Руки у него трясутся – еле с дрожью справляется. Чернила фиолетовые, цвета летучей мыши. Наконец удостаивает меня своим вниманием:

– Чего тебе?

– Работу ищу, господин Ласкэр.

Старик снимает очки, протирает платком, опять водружает на нос. Окидывает меня взглядом с ног до головы и с головы до ног. Близорукие глаза его часто моргают.

– Ты нездешний?

– Нездешний, из Омиды я, это выше по Кэлмэцую.

– Читать умеешь?

– Умею.

– Сколько классов?

– Пять начальной школы.

– Почерк хороший?

– Разборчивый.

– Ну-ка, сядь вот сюда, на стул. Проверим.

Я присаживаюсь, кладу шляпу на колени, беру лист бумаги и ручку. Пишу несколько предложений, протягиваю лист старику. Тот глядит и изрекает приговор:

– М-м-да… почерк вполне разборчивый. Надо поговорить с барином.

Возле конторских книг на столе – колокольчик. Старик дотягивается, берет колокольчик и звонит. Вбегает слуга.

– Здравия желаю, господин Ласкэр, что угодно приказать?

– Отведи-ка этого парнишку на кухню да скажи, что я велел его покормить. Он останется у нас в конторе.

Стало быть, вот оно что: старика зовут господином Ласкэром и, если он позвонит в колокольчик, надо бежать бегом, являться и докладывать: «Здравия желаю, господин Ласкэр, что угодно приказать?»

Работник подталкивает меня к двери, потом ведет к домику в глубине двора. Вводит в комнату.

– Эй, Сафта, дай ему поесть. Чтоб завтра у него достало сил распекать нас на все корки. В контору его берут, к господину Ласкэру. Небось приказчиком будет.

– А может, ему не захочется нас распекать, – возражает Сафта.

Это дородная, необъятных размеров женщина с толстыми, как чурбаки, ногами и огромными грудями. Босая. Ноги в цыпках, пятки потрескались, под кривыми ногтями черно от грязи. Только руки у нее белые. Руками она готовит еду, моет посуду.

– Коли я говорю будет – значит, будет, – стоит на своем работник, – разве Георгиу не такой же был, когда пришел? Как только не лебезил, не раболепничал. Чуть с голоду не подыхал. А теперь вон не только что обругать – арапником запросто перетянет. Господина Ласкэра правая рука.

– А ну, отвяжись от парня, ступай вон.

Работник уходит.

– Ты не бойся, – обращается ко мне Сафта, – Гынжу всегда такой, язык-то без костей. Не слушай его, сердце-то у него доброе. Только очень уж натерпелся, как и все мы тут, в имении.

Она пододвигает мне стул, ставит возле стопки вымытых тарелок большую миску. И до краев наливает в нее фасолевой похлебки. Рядом, на клочок салфетки, кладет большой ломоть мамалыги.

– Ложку сам возьмешь.

Из огромной кучи ложек – штук сто – я выбираю себе одну, вытираю и принимаюсь за еду.

Ем – аж за ушами трещит. Сафта смотрит на меня. Еще подливает фасолевого супа.

– Издалека сам-то?

– Не так чтобы очень. Из Омиды. Только утром из дому вышел.

– И с тех пор ничего не ел?