Алина, сидевшая у стола, только улыбнулась на эту реплику.

— И для полного удовольствия, — продолжал принц, — требуется только, чтобы вы почитали вслух. Бедный де Майд! Я теперь не перевариваю даже звука его голоса.

Сегодня утром, поверите ли, я чуть не бросил в него книгой. Что у нас будет сегодня? Тургенев?

— Не думаю, что я сегодня буду читать, ваше высочество, — ответила Алина. — Что-то нет настроения.

— Да? — Принц повернулся в кресле, чтобы взглянуть на нее. — Не головная боль, надеюсь?

— Нет, голова у меня не болит. — Читатель понимает, что головная боль у мадемуазель Солини случалась в тех редких случаях, когда она была не в состоянии отклонить послеполуденный визит мистера Ричарда Стеттона. — Просто нет желания читать, вот и все.

— Извините. Я действительно рассчитывал услышать что-нибудь вроде Тургенева, — сказал принц тоном человека, которого несправедливо лишили законных привилегий. — Ну что ж, тогда поговорим. Вы будете рады узнать, что молодой Асковин прощен.

— Вы очень добры, ваше высочество.

— Постойте! — Принц снова повернулся в своем кресле. — Таким тоном вы никогда не говорили со мной, мадемуазель. Вы это прекрасно знаете.

— Да, а теперь говорю, ваше высочество.

Принц поднялся, заглянул ей в лицо и резко спросил:

— Что-нибудь не так? Что?

— Ничего, ваше высочество.

— Я вас обидел?

Алина не ответила. Она мгновение посидела, молча глядя на него, потом тоже встала и стояла, не отрывая от его лица глаз, в которых вдруг сверкнула решимость.

Наконец она произнесла:

— Вы правы, ваше высочество, кое-что не так. Я должна вам сказать нечто… не очень приятное… неприятное для меня.

Принц нахмурился: неприятное он предпочитал говорить сам. Поскольку он молчал, Алина продолжала:

— Может быть, вы, ваше высочество, обидитесь, именно это и неприятно. Хотя вы не должны обижаться, поскольку часто высказывали пожелание, чтобы я была искренна с вами. Так вот, ваше высочество, вам не надо больше видеться со мной.

Принц с непонимающим видом глядел на нее.

— Не надо больше видеться с вами? — бесцветным голосом повторил он.

— Нет. Вы поймете. Вам известно, что весь Маризи говорит обо мне? Возможно, вы, ваше высочество, этого не слышали. Тогда я скажу вам: все говорят, будто я ваша любовница. Это абсурд, конечно. Вот видите, я вполне откровенна, но мне хотелось бы сохранить ту частицу своей репутации, которая еще осталась.

Конечно, принц это должен был понять. Он и понял, и немедленно насторожился, хотя не смог полностью скрыть своего изумления, поскольку смотрел на прекрасную россиянку взглядом, призванным проложить путь к ее сердцу. Повисла долгая пауза.

Алина опять опустилась в кресло; выражение ее лица не выдавало, насколько частил ее пульс. Принц подошел к камину и долго смотрел на красные языки пламени. Потом с решительным жестом повернулся и резко сказал:

— По-вашему, нелепо городу предполагать, будто вы моя любовница. Почему? Вы играете со мной, мадемуазель, а это опасная игра.

Алина таким же твердым, как у принца, тоном прервала его:

— Извините меня, но вы, ваше высочество, ошибаетесь.

— Мадемуазель, вам трудно верить.

— Верьте или не верьте, ваше высочество, но это правда.

— Но в таком случае скажите, почему вы уделяете мне время? — потребовал он ответа и сделал шаг по направлению к ней. — Вы заставили меня полюбить вас… вы стали необходимы мне для ощущения счастья… а теперь вы прогоняете меня! Мадемуазель, за этим что-то кроется!

— Ничего больше, ваше высочество, как только сильное желание сохранить свою честь.

Принц быстро и подозрительно взглянул на нее:

— И что вы под этим подразумеваете?

— Независимо от того, что может составить мое собственное счастье, я не желаю получить его с бременем позора, — вот что я имею в виду.

— А-а, — медленно произнес принц, и лицо его выразило понимание.

— Я ни на что не рассчитывала, — прервала его Алина, — а если и рассчитывала, то очень недолго. Ее голос задрожал. — Разве вы не понимаете, как жестоки по отношению ко мне? То, что вы говорите, для меня хуже, чем смерть. Кажется, я предполагала невозможное.

И теперь за это расплачиваюсь. — Ее голос дрожал так, что, казалось, едва ли она сможет продолжать. — Да, я признаюсь. Я полагаю… все. Теперь оставьте меня… уходите… уходите!