— То-то я смотрю: исключительно театральные эффекты. Поаплодировал бы тебе, как режиссеру, и твоим актерам, талантливо и правдиво играющим тупых быков, но, к сожалению, руки заняты.

— Эта сука еще и издевается! — возмутился один из пятерки, тот, которого дважды так удачно приделал Сырцов. — Роберт, я его в клочья разорву!

— Разорвешь, и уже больше ничего не будет. Никакого удовольствия, охладил палаческий пыл быка по-прежнему невозмутимый Летчик. — А мне поиграться с ним хочется. Так что малость охолонь, Крот.

— Точно, крот! — обрадовался Сырцов. — Ни хрена увидеть не может. Давай в нору, Крот, под землю! Может, там чего-нибудь получится.

— Убью гада! — в блатной истерике взвыл Крот и кинулся на Сырцова в полном беспамятстве. Чем не преминул воспользоваться скованный сыщик. Его окантованный железом башмак описал молниеносную дугу и краем врезался в открытую челюсть Крота. Тот отлетел от скамейки метра на четыре и на время прилег бесформенной кучей. Нетронутая еще четверка рванулась из-за спины хозяина к Сырцову.

— Стоять! — приказал им сокрушающим голосом Летчик, и четверка застыла, как в детской игре «замри». Не сочтя нужным оглядываться и проверять исполнение приказа, Летчик сделал три необходимых шага к скамейке и, положив туго обтянутую тонкой перчаткой ладонь на плечо Сырцова, спокойно, почти приглашая, позвал: — Пойдем, Сырцов.

— Куда? — формально забазарил Сырцов. — Вместе с тобой мне нигде лучше не станет. А тут хоть посижу.

— На экскурсию, — непонятно объяснил Летчик.

— Если хочешь исполнить последнее желание приговоренного к смертной казни, то не угадал. Да и нет у меня никакого желания, и приговоренным себя не чувствую.

— Говорлив, — сказал Летчик и предположил: — Испугался, что ли?

Сырцов отвечать на этот вопрос не соизволил. Он встал, покрутил головой, пошевелил энергично плечами — размялся.

— Пойдем. Хоть какое-никакое разнообразие.

По пути попалась куча, постепенно обретавшая человеческие очертания.

— Вот тебе и урок. Сколько раз тебе, Крот, говорено: не высовывайся, вальяжно на ходу высказался Летчик. Человекообразная куча ответила унылым мычанием.

— Я ему челюсть сломал, — понял Сырцов и сердобольно заметил: — Его в Склифосовского везти надо, чтобы кости как следует сложили.

Они отошли от Крота метров на пятнадцать, и только тогда Летчик сказал:

— А зачем ему как следует складывать? Омары трескать? В любви объясняться отчетливым шепотом? С хорошей дикцией пламенные речи произносить? Водочка и под мягкую черняшку пойдет, бикса рваная и под требовательное мычание под него ляжет, а пламенные речи будет произносить за него купленный мной шустрый адвокат.

— Больной ты добряк, — оценил монолог Сырцов.

Они подошли к колесу обозрения, по ступеням поднялись к кабине, замершей на старте. Летчик открыл дверцу и предложил:

— Садись. На Москву сверху посмотришь.

— В последний раз? Прощаясь? — невесело усмехнулся Сырцов.

— В последний раз. Прощаясь, — подтвердил Летчик.

Они стояли у кабины лицом к лицу, с доброжелательным любопытством разглядывая друг друга. Хорош был, конечно, Летчик, но малость пониже Сырцова и в плечах пожиже.

Мощен и убедителен был Сырцов, но уже легли у рта горькие складки обреченности, потускнели глаза.

— Садись, — повторил Летчик и извлек из кармана сверкающий «кольт». Сырцов слегка дернулся головой и, ничего не сказав, полез в кабину. Не отводя от него пистолета, Летчик устроился на сиденье напротив и распорядился в никуда: — Поехали. Три круга.

Чуть скрипя, колесо стронулось с места. Медленно уходила вниз асфальтированная земля. Сырцов пошел по бессмысленному, безнадежно нескончаемому кругу. Белка в колесе.

— Говорить хочу, — заявил Летчик, мимо Сырцова глядя на светлую полосу Ленинского проспекта. А Сырцов рассматривал Новый Арбат. И не стал возражать.

— Говори. Не с Кротом же тебе беседы беседовать.

— А, собственно, чем ты так уж отличаешься от Крота? Он убегает, ты догоняешь. Он в нору, ты землю роешь. Крот и фокстерьер. Животные, в жизни которых ничего, кроме погони, не существует. Но ты хоть кой-какие иностранные слова знаешь. Что ж, на бесптичье и жопа — соловей.

— Жопа-соловей — это ты про себя? — простодушно удивился Сырцов.

— Это почему ж? — в свою очередь, не успев как следует оскорбиться, удивился Летчик.

— Попердываешь да заходишься в соловьиных фиоритурах, — доходчиво объяснил Сырцов.

— Тяжеловесно, но ничего, — одобрил полемический дар пленника Летчик. — Но ты, хоть и знаешь слово «фиоритура», бездарно проиграл. Не помог тебе культурный багаж.

— В дымину пьяный, но сообразительный Тоша после нашего ухода вмиг отрезвел и тотчас предупредил любезного друга? — спросил Сырцов. — Ну да, я проиграл. Но и ты не выиграл. Да и что ты можешь выиграть?