Как там в свое время пела Пугачева? "Этот мир придуман не нами…" Нет, этот мир был придуман ими — веселыми, раскованными, отвязанными. Колонна-стая разнообразных и разноцветных автомобилей, беззаконно перекликаясь клаксонами, подкатила к аэропорту, и столь же разнообразные и разноцветные, как их автомашины, владельцы транспортных средств и пассажиры под нестрашные выстрелы захлопываемых дверок высыпали на освещенную площадь и окружили нервным шевелящимся кольцом главных, любимых и самых дорогих для всех в этот вечер Анну, Дарью, застенчивого Бориса Евсеевича.

Добрые милиционеры и недобрые полупьяные носильщики наблюдали увлекательное зрелище. Милиционеры умильно, носильщики с презрительным отвращением. Таксистам и калымщикам лень и неинтересно было наблюдать, они и не такое видели в своей многособытийной жизни.

Неизвестно как — по волшебству или сам по себе — врубился на полную мощность чей-то автомобильный магнитофон с вальсом из "Летучей мыши".

Круг раздался, и немыслимый красавец подхватил Анну. Другой, столь же неотразимый, подхватил Дашу, и две пары по кругу в плавной стремительности понеслись в элегантном танце. Шли в танце, вращались в образованном любящими их людьми круге, жили в этом замечательном мире. И мир завихрился в их глазах. Сливаясь в одно, проносились добрые лица, звучала музыка, фанфарно утверждая, что жизнь — это праздник, и был мгновенный сердечный обвал, обозначивший мелькнувшее счастье, и было паренье, паренье…

— И я за все заплачу. Можешь не беспокоиться, — успокоил небесно-голубого начальника Борис Евсеевич Марин, с грустной полуулыбкой продолжая любоваться затихающим танцем.

— Они с утра должны лететь, а я их среди ночи вызвал, — бубнил, набивая себе цену, небесный бугор.

— Ничего, не обижу, друг, — еще раз заверил Борис Евсеевич. — Когда летим?

— Когда захотите, — со снисходительной улыбкой сказал Хоттабыч в голубой форме.

— Прелестно, — с благодарной улыбкой сказал Марин и повторил: Прелестно. — Обещающе похлопал Хоттабыча по плечу и крикнул своим дамам, которые зазывно и беспечно хохоча, отдыхали среди бескорыстных и верных поклонников после вальса. — Девочки, когда летим?!

— А когда можно? — первой откликнулась Дарья.

— Всегда! — громко объявил Борис Евсеевич, утверждая свое могущество.

— Летим! Летим! — в полный голос пропела Анна и, сняв свой фирменный пиджачок, раскрутила его над головой, изображая вертолет.

Зацелованный двумя звездами начальник разрешил полное безобразие: по летному полю к служебному Як-42 провожать дорогих гостей шла вся пестрая банда.

…И было прощание, и было расставание, и были обильные поцелуи и видимые сквозь иллюминаторы беззвучные крики провожавших…

В пассажирском отсеке, отделенном от грузового стационарной перегородкой, царил уют. Расположились по-домашнему, раскинувшись по диванам.

— Все-таки пристегнитесь! — весело посоветовал штурманец. — Взлетаем!

И скрылся в кабинете. Тотчас взлетели.

Когда самолет вышел на крейсерскую высоту, штурманец вновь объявился в пассажирском салоне. С гитарой в руках.

— Это что же ты принес, негодяй?! — фальшиво раз гневалась Анна.

— Гитару, — робко, но серьезно ответил штурманец. Вроде бы и шутила Анна, а вдруг — нет?

— Давай ее сюда! — потребовала Анна. Он поспешно и радостно передал ей бесконечно демократичный музыкальный инструмент. Она умело потрогала струны, предупредила: — Тебе одному петь не будем. Зови весь экипаж.

— Сей момент! — возликовал штурманец. — Только на автопилот перейдем!

…Пела Анна, пела Дарья, а когда они отдыхали, пел блатные песни расхрабрившийся штурманец. Под всеобщее одобрение взыскательной публики. Праздник был с ними. Первым опомнился командир корабля. Он взглянул на часы и распорядился:

— Пора. Ноль часов пятьдесят минут. Через четверть часа садимся.

— Который час? — небрежно поинтересовался Сырцов, будто у соседа по трамваю спросил. А спросил он у Роберта Феоктистова, который, ловко и щегольски завернутый в кожаный плащ, стоял перед ним, по-эсэсовски расставив ноги.

— Без десяти час, Жора, — вежливо ответил Феоктистов, Летчик.

— Мерси-и, — тонким голосом издевательски протянул Сырцов и глянул на свои руки, сведенные вместе его же собственными наручниками. — Что ж ты меня спереди заковал? Для моего устрашения и для собственной безопасности надо бы за спиной.

— Во-первых, мне опасаться нечего, — спокойно объяснил Летчик. — А во-вторых, ты, закованный сзади, выпятишь молодецкую грудь и возомнишь себя то ли Олегом Кошевым, то ли Зоей Космодемьянской.

Сырцов сидел на скамейке неподалеку от колеса обозрения. Летчик стоял перед ним, и за его спиной создавали строй пятеро быков. Сырцов без интереса осмотрел их всех и в меру удивился:

— Ишь ты, образованный. Сколько классов за спиной, Летчик?

— Классы — это у тебя, — без обиды сказал Летчик. — А у меня незаконченное высшее. Три курса ГИТИСа.