Патриарх, провожаемый приветливым Семой, возвратился на крыльцо неожиданно быстро, через пятнадцать минут. Похоже, тут не дружеский визит, а деловая встреча. Уже интересно.

"Паккард" укатил. Демидов глянул на себя в зеркальце заднего обзора. Темные — приклеенные — борода и усы, светозащитные очки, каскетка с длинным козырьком. О чем не подумал, о том не подумал, — вылитый террорист Салман Радуев. В голове мелькнуло созвучие: Радаев — Радуев; он усмехнулся, кинул на сиденье каскетку, снял очки. Так-то стало лучше, ибо бородатый и усатый, в небрежном молодежном прикиде он гляделся как обычный персонаж литературно-художественной богемы. Да и не даст он Семе как следует рассмотреть себя.

Храбрый Сема, увидев в глазок гнилого интеллигента в бороде, распахнул дверь и раздраженно спросил:

— Что надо?

Демидов коротко ударил его в солнечное сплетение, врезал по опускавшемуся темечку кастетом и втащил ватное тело в прихожую.

Три вьетнамца неслышно возникли из-за его спины. Демидов уступил им дорогу и, прикрыв за собой дверь, вернулся в неприметную «Оку».

Римму Федоровну самый младший вьетнамец обнаружил на кухне. Он приставил к ее затылку такой большой в маленькой руке «кольт» и сказал строгим голосом:

— Не надо оборачиваться. Садитесь на стул и смотрите в окно. Не надо двигаться. Все будет хорошо.

Самый старший в это время в кабинете ласково приветствовал Бориса Матвеевича, который, оберегая свои руки, на спине возлежал на удобном диване:

— Здравствуйте, Борис Матвеевич. Наш хозяин хочет узнать, что говорили вам гости, которые были у вас сегодня.

— Какой хозяин? Какие гости? — в ужасе пролепетал Гуткин. Он попытался сесть, но вьетнамец помоложе твердой ладошкой удержал его в прежнем положении. А старший терпеливо объяснил:

— Наш хозяин, очень добрый хозяин. А гости от вас ушли. Совсем, совсем недавно. О чем вы говорили?

— Да ни о чем мы не говорили!

— Два часа не говорил с футболистом? Двадцать минут молчал с певец? удивился старший вьетнамец. Удивился и предложил: — Не может быть. Вам нужно вспомнить.

— Да не помню я, не помню, о чем мы говорили! Пустяки все! — плаксиво заверил Гуткин.

— Какие пустяки?

— Ну, здоровьем моим интересовались, сочувствовали, — поспокойнее заговорил Гуткин.

— Мы тоже интересуемся вашим здоровьем, — сказал старший. — И сочувствуем. Такая беда — руки вам сломали. Они уже хорошо срослись, да?

— Срослись, — подтвердил Гуткин. — Хорошо.

— Жалко опять их ломать. Но хозяин сказал: "Если он не будет говорить, сломайте ему руки опять в том же самом месте". Хозяин приказал, и мы сейчас сделаем.

Гуткин посмотрел в невыразительные вьетнамские глаза, в которых прочитал лишь одно: они сделают это. Попросил:

— Не надо.

Не знаешь, где найдешь — где потеряешь. Удача? Не сглазить, не сглазить. Но пахнет, пахнет удачей. Интуиция никогда его не подводила. И узкопленочные — молодцы. Им было дано задание узнать, о чем говорил Ларцев с Гуткиным, а они, добросовестные черти, поинтересовались, зачем в этот уютный домик заявился и знаменитый певец.

Удача? Не желавший тревожить свои срочные вклады в банках патриарх приехал к Гуткину подзанять наличность для, как он выразился, финансового оформления сабантуя по поводу успешного завершения кое-какого дельца. Так и выразился, стервец. Десять зеленых кусков на предоплату сабантуя!

Только бы сошлось. Но не может, не может не сойтись. Патриарх не сказал: "Я устраиваю сабантуй". Он сказал: "Я финансово оформляю сабантуй". Не его, общий!

Теперь только не опоздать, только бы зацепиться!

Светлый «паккард» стоял в сером, закрытом серыми стенами серых корпусов, асфальтовом дворе. Патриарх был демонстративно консервативен и проживал не в новомодных коттеджах, не в шикарных новостроях с бассейнами и кортами, а в доме на набережной.

Дом. Здесь к телефону не подключишься. Дистанционная подслушка тоже невозможна: одиннадцатый этаж, окна на Москву-реку; подъезд, лестничные площадки легко просматриваются, можно засветиться. Слежка, только слежка. Контакты и объекты посещения. Работа для родимых узкопленочных. За работу, товарищи!

Вьетнамские товарищи простую работу делали хорошо. Остаток дня после продолжительного отдыха патриарх посвятил двум визитам — к несравненной Анне и к собственному своему администратору, а вечер провел с друзьями в Доме композитора. Друзья были композиторы не из шалавой попсы. Их можно проигнорировать. А Анна и шустрый администратор патриарха требовали присмотра. Анну отдал вьетнамцам, а сам решил вести администратора. Наверняка патриарх поручил ему какое-то предварительное и черновое дельце.