Выпили. Кузьминский половинил. Антона после дозы потянуло к лирико-психологическим размышлениям. Покровительственно глядя на литератора, он рассуждал:

— Что есть материальная зависимость? Лишение свободы, тюремное заключение без видимых стен и решеток, рабство, рабство! А теперь я свободен, потому что независим. Теперь я — хозяин малой своей жизни, а не моя сучка Галька.

— Она что — разорилась?

— Она стала еще богаче, Витя. Я, я сделал так, что она стала богаче. Но нынче она, самая богатая дамочка в Москве, в моих руках.

— За твои успехи, Антон, — серьезно сказал Кузьминский и поднял стакан.

— За мои успехи ты должен пить мою водку, — вдруг вспомнил обиду Антон.

— Выпьем и твою, — пошел на компромисс Виктор.

Антон налил себе еще и, выпив, спросил в недоумении, расширенными глазами растерянно глядя на Кузьминского:

— А о чем я говорил?

— О любви, мой друг, о любви, — подсказал Кузьминский.

— О любви! — передразнил его Антон и взъярился ни с того ни с сего: Я ей дам любовь, этой суке!

— Дай, — согласился Кузьминский.

Антон ошарашенно замер и спросил с подозрением:

— Что тебе дать?

— Не мне. Ей. Любовь.

— Любовь — это сон упоительный! — пробормотал Антон и грозно добавил: — Я ей дам сон!

— Дай, — опять согласился Кузьминский. — Дай ей и сон.

— Подначиваешь, да? — разозлился Антон.

— Разве можно подначивать, все время с тобой соглашаясь?

— Значит, не веришь?

— "Веришь — не веришь" — это игра такая. И я в нее не люблю играть.

Антон из своей бутылки разлил по двум стаканам. Виктор не сопротивлялся. Молча выпили. Антону очень захотелось доказать писателю, что он, Антон, не говно, а говно — именно он, писатель. И все другие прочие. Необходимо возвратиться к разговору об этой суке. Нет, не писатель главное говно. Он просто говно. Главное говно — эта сука.

— О чем мы говорили? — еще раз спросил Антон.

— О любви.

— Что ж, поговорим о любви! — обрадовался пресс-атташе.

— А лучше "поговорим о странностях любви", — предложил Кузьминский.

— Именно о странностях! — Антон возликовал, услышав столь нужное ему определение. — Обязательно о странностях. — Передразнил Лермонтова: — "Вы странный человек". А я — не странный! Она приходит от него в высоких чувствах, истомленная нежными пистонами, а я ее раком! И по жопе, по жопе! Все терпит, высокомерная курва! И старается, работает, подмахивает. Они по вторникам и пятницам трахаются, и я ее по вторникам и пятницам! Терпит, все терпит!

— Лопнет когда-нибудь ее терпение. Кстати, кто она?

— Как кто? — обиделся на непонятливость Кузьминского рассказчик. Галька. Моя благоверная. Стерва. Сука. Тварь.

— И с такой живешь? Ну если раньше из-за бабок, то сейчас почему?

— Нравится потому что! — гримасничая, сообщил Антон.

— Садист, что ли?

— Нет, не садист, — серьезно возразил Антон. — Мне по острию ходить нравится. Я ее замазал так, что могу сдать в любой момент. Но и она, если захочет, может заложить меня с потрохами.

— Ты ее — за глотку, а она тебя — за яйца?

— Именно, Витя! — обрадовался сообразительности Кузьминского Антон. Но у нее только страх, а у меня еще и удовольствие от остроты ощущений.

— Тогда ты не садист. Ты — мазохист.

— Фуюшки! — в очередной раз возликовал Антон. — Я — сверху!

— Как и положено в этом деле мужику.

— Ты не понял, Витя! Мне есть что топтать. Ее изысканную любовь, ее надежды на тихое семейное счастье, ее мечты о будущем. А ей топтать нечего!

— Это уж точно, — охотно согласился Кузьминский.

— Не понял, — насторожился Антон.

— Чего уж тут понимать. Ты — сверху.

— Я — сверху, — удовлетворившись объяснением, повторил Антон. — Я теперь во всем сверху, понимаешь, во всем! — Загорелся вдруг в желании облагодетельствовать: — Хочешь, я твое собрание сочинений издам? Без всякой для себя выгоды, просто так. Сколько ты там томов написал? В Финляндии отпечатаем. На роскошной бумаге, в бумвиниле с золотым тиснением, целофанированная суперобложка. У меня там связи, я там наш рекламный журнал печатаю. О деньгах не думай, денег — навалом. И гонорар по пятьсот за лист. Аванс хоть сейчас можешь получить. — Полез в карман пиджака и вытащил толстую пачку стодолларовых, тысяч на двадцать. — Сколько тебе?