– Накормят? Кто это бухнул, признавайся! Ты, что ли, Кастерин?

– Последний раз. Больше не буду.

– Дать ему два наряда вне очереди.

– Сбавить ему вдвое за честность...

Но постепенно шутки умолкли. Лесные скитальцы уже не шли, а тащились по топким комариным болотам, все больше теряли силы. У Слободкина нестерпимо болело ребро, не давая ему покоя ни днем ни ночью. У Кузи ныла нога. Инна пробовала хоть как-то облегчить страдания ребят, но ничего не могла сделать. И трофейные медикаменты не помогали. Ей оставалось только одно - утешать ребят. Опять был потерян счет времени, как после того, первого, ночного боя в лесу.

И вдруг... В какой день это случилось? В какой час? В какую минуту? Этого никто из них не мог потом припомнить.

В воздухе еще и не пахло Днепром, к излучине которого они так упорно продирались, еще гнилой запах бесконечных болот дурманил до тошноты и без того кружившиеся головы, когда в одной из чащоб отряд "Победа" набрел на взвод десантников. На целый взвод!

Увидев перед собой три десятка бородачей с голубыми петлицами, счастливые скитальцы кинулись навстречу однополчанам, чтобы скорее обнять их, расцеловать. И обняли и расцеловали. И только тогда поняли, что взвод-то это не какой-нибудь - их родной, собственный! Подраненный, обтрепавшийся, обросший бородами чуть не до самого пояса, но именно свой, долгожданный, кровный взвод! С оружием. С командиром во главе.

– Ребята! Гляньте! Кузя! Нет, вы только гляньте! И Слобода-борода в придачу!
– неслось со всех сторон.

– Вы ли это, ребята?..

– А вы?

– И мы - мы.

– Ну, если так, зачисляю вас на довольствие, хотя никакого приварка не обещаю пока.

Это сказал уже не кто-нибудь - сам Брага! И, хозяйским глазом взглянув на Инну и Кастерина, строго спросил:

– А это что за народ? Какого полка люди?

– Нашего, товарищ старшина,- ответил Кузя.
– Сейчас все объясним. Полк не полк, но лесной отряд перед вами, "Победа" называется. А вы живы-здоровы, товарищ старшина?

– Полагается, Кузнецов, здоровым быть и даже живым. Сколько не виделись? Месяц? Да, около того. Ну, хватит, кончаем лесную жизнь, к своим выходим. Подтянуть ремешки, и вообще вид, внешний вид мне дайте! Как чувствуете? Сапоги, я вижу, разбили.

Нет, месяц положительно маленький срок, чтобы люди изменились. Особенно такие, как Брага.

– Товарищ старшина, а дальше-то как?
– спросил Кузя.

– Из штаба распоряжение - нажать на все педали. По пути в бои больше не ввязываться, только разведку вести, брать "языков".

И вдруг совершенно неожиданно достает Брага из вещмешка

пару сапог.

– А ну-ка примерь.

И Кузя - самый счастливый человек на свете:

– Спасибо, товарищ старшина!

– Скажи спасибо господу богу.

– Ну, спасибо тебе, господь бог, если такое дело.

– Теперь береги. Других не будет до самого конца войны. Ты знаешь, на сколько одна пара дается?

– Знаю.

– Носи аккуратней. Здесь - с кочки на кочку, а в Берлине асфальт. Да и тут есть дороги хорошие...

Рад-радешенек Кузя, ходит от одного человека к другому, хвалится обновой. Встретил Инну, она поглядела на сапоги и говорит:

– Не особо, конечно, но...

– Но все-таки сапоги,- помогает ей Кузя.

– Вот именно. А нога ваша как? Болит еще?

– Сейчас почти не болит.

– Ах, сейчас?
– делает Инна ударение на этом слове.
– А говорили совсем не болит.

– Сейчас совсем не болит.

– Нечестно это.

– Честно - не болит уже.

– Ну, вот-вот - уже! О чем я и говорю.

– Не сердись, так нужно. Ведь ваша профессия такая гуманная.

Они незаметно для себя перешли на "вы".

– Именно поэтому и сержусь. Такими вещами не шутят.

Слушаться будете?

Кузя не успел ответить. Появился опять старшина:

– Довольно, хлопцы. Через десять минут выступаем.

Это его "хлопцы" относилось и к Кузе, и к Слободе, и к

Инне - ко всем.

Самая тяжелая вещь в отделении - РПД, ручной пулемет Дегтярева. Сначала килограммов шесть или семь в нем, не больше. Потом, с каждым новым километром, он становится все тяжелей, ртутью наливается ствол до отказа, ртутью - диски, ртутью - трубочки сошников. Антапки и те по полпуда каждая! И вот на плече у тебя уже целое орудие вместе с лафетом. А сколько в тебе лошадиных сил? Нисколько. В тебе и самых обычных-то, человеческих, совсем не осталось. И у Прохватилова их больше нет, у знаменитого первого номера. "Достань воробушка" и в кости широк, а поди ж ты, выдохся. Кирза о кирзу шварк-шварк, вот-вот совсем остановится. Останавливается. Остановился уже.

– Больше не могу. Кто следующий? Слобода?

– Слобода.

РПД, кажется, лег ему прямо на кость несносной своей железякой, прямо на самую ключицу, и еще подпрыгивает. Ну почему, почему он подпрыгивает при каждом шаге и отдается болью в раненом боку? И - на ключицу, на ключицу самым острым своим углом. Поглядеть бы сейчас на этого конструктора

товарища Дегтярева...

– Потерпи, Слобода, не ругайся. Вот влезем сейчас все-таки бой, тогда не будет ему цены, этому "Дегтяреву". Боевое охраненье уже залегло...