Ну и пленный попался на этот раз! Сколько брали уже - один на другого похожи, а этот перебудоражил сердца. Такого надо бы на развод оставить, не пленный, а находка. Сатанинская сила в ребятах проснулась.

К самолетам, скорей к самолетам!

– Плохие? Были, говоришь? Мы еще покажем тебе!

Шли ночью и днем. Только ветки по глазам. Только каждый день новая дырка на ремне. И подошвы от кирзы в болотах поотмокали.

* * *

"К Днепру, к Днепру, к Днепру!" - стучат сердца... Или это с голодухи в висках стучит?

Безлюдные кругом места. Ни своих, ни чужих. Когда своих нет, плохо. Когда немца нет, еще хуже: значит, в слишком глубоком тылу. Впрочем, свои кое-где еще попадаются. Вот это кто на поляну вышел, заросший, страшный?

– Свой?

– Братцы!

– Откуда такой?

– Из земли я, хлопцы, верно слово, из земли...- И засмеялся дико так, ошалело. Ноготь куснул - слышно было, как зуб на зуб пришелся.

Наскребли махорки.

– Да успокойся ты, Христа ради. Говори, откуда? Покурив, рассказал.

Отстал от своих. Отощал, в деревню зашел. А в деревне немцы. По-русски к нему:

"Командир?"

"Рядовой".

"Коммунист? Партизан? Комиссар? Признавайся".

"Солдат я".

"Комсомол?"

"И не комсомол".

"Врет он все! Расстрелять эту русскую сволочь!.."

Руки за спину. Повели. Далеко вести поленились. Метров триста самое большое. Лопату в руки.

"Копай".

"Зачем?"

"Сам себе могилу".

"Могилу?.. Сам себе?!"

Поплевал на ладони и начал. А солнце в спину светит, покатает тенью, сколько ему, приговоренному, места нужно. Никогда думал, что такой высокий. В строю всегда на левом фланге стоял. Глядит на тень и все копает, копает. На один штык, на два штыка в землю ушел.

"Карашо, рус, очень карашо. Будет потом тебе сигарета".

А сами уже закурили. Недалеко конвоиры стояли, рядом совсем, дымок до него долетел. Тут голова и закружилась. Присел на край ямы. Живой еще, а ноги в могиле. И закипело внутри. "Нет, гады, нет, так просто не захороните!" Встал, опять поплевал на ладони - и еще на один штык. А сам все на немцев глаз. Покуривают, разговаривают, на русского внимания не обращают уже.

– И откуда только у меня храбрость взялась! Вынул из песка лопату, отряхнул и... по каске, по каске, по другой! И - в лес. В чащобу самую. Вот и все, хлопцы, весь сказ, верно слово... И опять засмеялся - тихо и жутко. Жутко стало на душе и у всех, кто слушал.

– Нутро надорвалось с того дня,- дотронулся он до груди.
– Жгет и жгет днем и ночью. Старшина положил руку ему на плечо:

– Идти можешь?
– Могу еще вроде.

– Тогда шагай помаленьку. Если с духу собьешься, мне скажи. Привалы у нас редко.

– Не собьюсь как-нибудь.

Тронулись дальше. Много людей, а дума у всех одна: о только что услышанном.

Кузя оттер Слободкина на ходу плечом в сторонку и говорит:

– Даже сердце занемело. И знаешь, что вспомнил?

– Ну?

– Флаг тот на посольстве в Леонтьевском.

– Опять? Флаг - это пустяки.

– Началось с небольшого вроде. Захотел немец, чтоб перед фашистской тряпкой головы мы склонили. Теперь он желает, чтобы мы в яму сошли на его глазах. Молча, безропотно. Да еще яму ту сами вырыли. До какой же степени озвереть надо, чтобы спектакли такие разыгрывать!
– Кузя замолчал, чуть отстал от Слободкина, потом снова с ним поравнялся.
– И еще знаешь, о чем подумалось?

– О чем?

– Надо было тогда, в Леонтьевском, не просто плюнуть и мимо пройти.

– А что ты мог один-то?

– Почему один? Нас много шло - улица, Москва целая!

– Все так, Кузя, но ведь договор у нас был, понимаешь, договор. Это же обязательства.

– Я так и знал! Месяц воюем, а не научились ничему еще. Ровным счетом ничему! Ну что ты мне про договор этот зудишь? Немец к Москве, говорят, рвется, а мы все о договорах вспоминаем.

– Во-первых, до Москвы его никто не допустит.

– Согласен.

– Во-вторых, ведь не мы нарушили договор. Мы свято его соблюдали.

– "Свято", "свято"! Ты солдат или Христос?!

– Мы советские люди.

– Опять началась политграмота! Да война же идет, война.

Кузя взволнован до такой степени, что спорить с ним невозможно. Слободкин и не спорит больше.

– Ну а насчет спектаклей ты прав. Спектакли он разыгрывать любит.

– Точно.

Кузя опять становится самим собой, к нему возвращается его обычное спокойствие. Вот и загнул вроде насчет договора, а все равно с таким человеком согласишься по любой трудной дороге шагать. По любой самой трудной, бесконечной дороге. Вроде этой вот, например, что к излучине Днепра ведет. Сколько дней уже, сколько ночей! И сколько еще осталось? Еще столько? Или полстолька?