– Пойду постучусь... А ты чего ж, дурень, стоишь разиня рот!
– крикнула она сейчас же на Максимку.
– Или не знаешь, что сапоги не чищены? А ты, сударыня, - обратилась она к Фене, - не меня ли дожидаешься, чтоб я тебе самовар поставила? Ах вы ироды этакие! Вечно за вами гляди да ходи, ничего сами не знаете. Пошел вон, дурак!

Она выпихнула Максимку и, все еще ворча, понесла наверх письмо:

Феня думала: "Все равно!.. Много я терпела, напоследках уж можно еще потерпеть". На душе у нее было мирно, и только сейчас, когда она увидела Максимку, ей стало неловко и стыдно, что его-то она и забыла... Как он останется без нее? Что будет делать?.. Но сейчас же она вспомнила, что Афанасий Львович проснется, захочет выпить чаю, а самовар не поставлен...

Она улыбнулась, сама не зная чему, и весело побежала на кухню.

Максимка сидел уже там. Возле него лежали нечищенные сапоги, а сам он держал на коленях самовар и тер его тряпкой так усердно и сердито, что, казалось, не будь самовар медным, он давно протер бы ему бока. Увидев Феню, Максимка против обыкновения не улыбнулся и не сказал ни слова.

– Будет, Максим, тереть, - проговорила Феня.
– Давай скорей, нужно поставить.

Она отняла самовар, налила воды и, насыпав углей, развела огонь.

– Небось устал в дороге?
– спрашивала Феня, гремя трубой.
– Ночь-то не спал?

– Я сердит, - мрачно ответил Максимка.

– На кого.

Он кивнул по направлению к горнице.

– На бабушку, что ли?.. Чего ж сердиться?

– А зачем она тебя все ругает?

– Ну, Максим, ненадолго... Побранит, да и перестанет.

Феня подошла к нему и, улыбаясь, положила ему на плечо руку.

– Знаешь, Максим?.. Я ведь скоро уеду от вас.

Тот встрепенулся и с недоверием поглядел на Феню.

– Верно, Максим. Далеко уеду... очень далеко!.. Ну да хорошо, я тебе все расскажу, а сейчас побегу стол накрою.

И, оставив Максима в страхе и недоумении, она схватила сапоги, повернулась и убежала.

VII

Курганов проснулся с больной головой. Письмо, которое ему подали, он прочитал и не понял. Потом он выпил воды, умылся и опять прочитал. Дело было серьезное. Он задумался и подошел к столу, чтобы достать бумажник из ящика, куда он запирал его каждый раз на ночь, а ключи хранил под подушкой. Но в ящике бумажника не нашлось.

Курганов поспешно схватил сюртук, но и в карманах не было ничего, кроме платка, цветных тесемок от выигрышей и, тоже выигранной, пачки шпилек. Начиная беспокоиться, он поднял подушки и под ними нашел портсигар; потом вернулся к столу, перешарил все ящики, перебрал все бумаги, расшвырял подушки, одеяло, осмотрел всю одежду, поглядел под кровать, под диван, но бумажника не было.

"Что такое?
– тревожился Афанасий Львович.
– Куда он мог деваться?.."

Начиная припоминать, он волновался все более и более.

Он уже вспомнил, что там лежало пять тысяч рублей, которые он получил из банка; было еще переводов и векселей тысяч на двадцать да карманных денег рублей триста. Голова его сразу перестала болеть, и мысли прояснились.

В смущении он несколько минут шагал по комнате, не зная, за что приняться; наконец, сошел вниз и обыскал шубу.

– Емельяновна, - сказал он, встречаясь с старухой, - взойди на минутку, нужно поговорить.

Он вернулся к себе, а следом за ним вошла Емельяниха.

– Что прикажешь, Афанасий Львович?

– Беда стряслась, - проговорил Курганов.

– Что такое?

– Бумажника не найду.

– Как бумажника?
– изумилась та.

– С деньгами, с переводами... Тысяч под тридцать...

– Господи Иисусе Христе!
– в страхе перекрестилась Емельяниха.
– Да как же ты это, батюшка?

Курганов пожал плечами.

– Не знаю. Пьян вчера был.

Старуха качала головой, вздыхала и ахала:

– Что ж это такое! Да ты бы хоть поискал, Афанасий Львович, нет ли где по одеже, или куда не сунул ли в стол, или, может, где обронил за постелью?

Волнуясь не меньше Курганова, Емельяниха встала на колени и подползла под кровать.

– Ах ты, грех какой, - вздыхала она.
– Как же это так!

– Пробеги-ка на двор, погляди, нет ли где на снегу или по коридору. За находку не поскуплюсь.

– Да что ты, господь с тобой! Я и задаром тебе весь двор исползаю. Как это так, чтобы пропало! Твое добро пуще собственного! Уж коли только у нас обронил, отыщем, не беспокойся. Чужих у нас не бывает ни в доме, ни на дворе.

Она вдруг запнулась и замолчала.