"Едешь со мною? Будешь меня любить?.." И ей казалось, что жизнь ее меняется в эти минуты: позади остается мрак, и холод, и унижение, а впереди блистает радость и воля.

Что же делать теперь?.. Уж не пойти ли сейчас, и не сказать ли ему: "Я поеду, я буду вашей служанкой, вашей рабой!.."

Феня встала и взялась было за платье, чтобы надеть и идти, но руки ее опустились, и она снова спрашивала себя: "Что же делать? Что делать?"

Она решалась и колебалась, взглядывала с верой и молитвой на икону и, наконец, бросилась ничком на постель, спрятала лицо в подушки и зарыдала от тоски и отчаяния.

Ей становилось ясно, что Афанасий Львович был единственным дорогим человеком, которого она любила, давно любила... Она всегда первая встречала его, слушала его грустные песни, вместе горевала с ним, но он этого не знал.

Да она и сама не знала, и никто этого не знал.

Между тем за окном, загороженным ставнями, забрезжил рассвет. Гнусавый крик петуха раздался под самым окном. Феня вздрогнула и, озираясь, соскочила с постели.

"Неужто утро?!"

Растерянная, она остановилась среди комнаты, прислушиваясь к чему-то, и, точно в ответ ей, загудел колокол...

– Все равно! Будь что будет!
– шептала она сама себе и начала поспешно одеваться.

"Побегу скорей в церковь... Пускай господь благословит... и... уеду! уеду!.."

Руки ее тряслись. Она торопилась. Накинув на плечи шубу и накрывшись платком, Феня задула свечу и, перекрестившись, не помня себя, выбежала за дверь.

– Куда? Куда?
– закричала Емельяниха, сходившая со свечой по лестнице.
– Куда подрала ни свет ни заря?..

Феня вздрогнула и остановилась, но подумала сейчас же: "А... все равно!" - и, махнувши рукой в ответ Емельянихе, выбежала во двор, хлопнула калиткой и скрылась за забором.

Прошло не более получаса, и Феня вернулась. Настроение ее было тихое, почти торжественное. Встретившись с бабушкой, она даже улыбнулась и молча прошла к себе в комнату, но не успела и затворить двери, как на пороге уже стояла Емельяниха.

– Далеко ли гулять изволили?
– послышался резкий, дребезжащий голос, и старуха медленно подошла к Фене.

Та сидела на постели и спокойно глядела на Емельяниху, не боясь ни гнева ее, ни искаженного злобой лица.

– По своим делам ходила, - ответила Феня.

– По своим делам?
– переспросила старуха.
– По делам?
– зашипела она. По своим делам?

Она подняла руку и со всего размаху ударила Феню по лицу. Та вскрикнула и откинулась к стене.

– Вот тебе за твои дела! Вот тебе за дела!
– и Емельяниха, нагнувшись над нею, поймала ее голову и крепко вцепилась в волосы.
– Вот тебе, скромница! Вот тебе, бесстыжая!
– приговаривала она, таская Феню за косы, но Феня молчала.

Емельяниха утомилась, опустила руки и отошла на шаг от постели, продолжая ворчать и сверкать глазами.

– Вот как ты постничаешь да кислые рожи строишь?

Феня тяжело дышала, но глядела спокойно, почти весело.

– Бабушка, - проговорила она, - за что вы меня обижаете? что я вам сделала?

Емельяниха в первую минуту не нашлась даже, что сказать, - до такой степени озадачил ее простой и незлобивый тон, но она понимала, что ответить все-таки надо, и, ничего пока не придумав, начала браниться:

– На своей груди тебя, змею, отогрела, а ты вот куда!..

В обиду! Да как у тебя язык-то бессовестный на меня повернулся? Как глаза-то твои бесстыжие на меня смотрят? Тьфу!.. Ворона лупоглазая!

Помолчав, она добавила:

– Негодница!..

Потом опять помолчала и еще добавила:

– Змея подколодная!

– Да что я вам сделала, бабушка?
– снова спросила Феня.

– Вот нешто этого не хватало, чтоб ты со мной чего сделала! накинулась на нее Емельяниха.
– Ранним утром, ни свет ни заря, девка бегом бежит, лица на ней нет...

За ворота прямо, да и была такова! И спросить не смей, куда, мол, матушка, торопитесь? Махнула рукой, точно на собаку какую, и убежала. Да что ж я тебе после этого?!

Кто я такое? Или уж я не хозяйка стала своему дому? Или уж мне и взыскать ни с кого нельзя?..

В это время заскрипела дверь и в комнату заглянул Максимка.

– Ты куда, чучело?!
– топнула на него Емельяниха, но он, не смущаясь, вошел и проговорил:

– Письмо привез. Очень скоро нужно.

Протянув пакет, он добавил:

– Велел будить.

– Кто велел?

– А кто писал.

Важность письма, о котором говорилось в доме целые сутки, сразу охладила пыл Емельянихи. Она бережно взяла пакет, оглядела его со всех сторон и проговорила тихо: