— Ой, привет! — спохватился Родин и протянул мне руку. — С этими делами скоро не только поздороваться — поесть забудешь.

— Ты уж не забывай, пожалуйста, — участливо кивнул я. — Иначе будет с тобой то же самое, что с цыганской лошадью из анекдота. Хотя и не так скоро. — Я посмотрел на округлившееся родинское пузцо.

— Кстати, о собаках-людоедах, — сказал Слава. — Эта умница Голда своего Полуэктова случайно не насмерть загрызла?

— Кажется, не насмерть, — поспешил я разочаровать Родина. — Насколько я понял, он отделался легким укусом.

— Очень жаль, — кровожадно протянул Родин. — А еще говорят, что собаки не глупее людей. Я бы на месте этой Голды…

— Дорогой Властик, — я взял у Родина из рук газету, свернул ее вчетверо и положил на край стола. — Не могу представить тебя кусающим депутата Полуэктова, никак не могу. Должно быть, ты зря перечитывал на ночь глядя «Ярбух фюр психоаналитик унд психопатологик».

Родин нахмурился:

— Яшка! Сколько раз я тебя просил — не называй меня этим именем…

Слава Родин в паспорте носил имя, которого не было в святцах, — Властислав. Не Владислав, заметьте, и не Ростислав. Имечко подобрали сынуле честолюбивые родители. Они, видимо, искренне надеялись, что ежели сотворить своему отпрыску оригинальное наименование — при помощи заветных слов власть и слава, — то карьера его покатится сама собой, и в итоге Властислав Родин станет как минимум министром иностранных дел СССР. А как максимум — членом Политбюро. Словно бы назло родителям Властик Родин вырос типичным очкариком-книжником, которому на власть было вообще наплевать, а мировую славу прекрасно заменяла ему известность в узких кругах столичных библиофилов. Я, кстати, был одним из немногих, кто вообще знал полное имя Родина. И то лишь потому, что учился с ним в одном классе и, случалось, немилосердно дразнил полненького тихоню Властика.

— Прости, Слава, — произнес я, изобразив на лице неглубокое раскаяние. — Вырвалось невольно. Вспомнились школьные годы чудесные. Наш пан директор, химичка, физкультурник Сергей Гориллыч… Помнишь наш спортзал, да?

— Не помню, — быстро заявил мне Родин. — Вообще не испытываю никакой ностальгии по тем временам. Пусть бабки на митингах вспоминают колбасу за два двадцать.

— Пусть, — согласился я. — Так из-за чего ты мне вчера звонил?

Властик, он же Слава, вместо ответа торжественно приподнялся со своего стула, придал своему лицу строгое выражение и крепко пожал мне руку.

— Ты герой, Яша, — слегка понизив голос, сообщил он мне. — Ты Джеймс Бонд. Сам бросился в это пекло. Молодец!

Я машинально пожал родинскую руку, а потом удивленно уставился на него.

— Это ты о чем, родной? — спросил я. У меня промелькнула шальная мысль, что мой приятель откуда-то уже узнал о задании госпожи Володиной и о моем будущем покушении на сейф «Меркурия».

Через пару секунд выяснилось, что Слава имел в виду всего лишь мой недавний конфликт с «Сюзанной» Лехи Быкова.

— Пора, давно пора было, — горячо произнес Родин, позабыв даже выпустить мою руку. — Наглость Быкова всем давно поперек горла. И если бы не ты, наши милицейские олухи, как всегда, не нашли бы на «Сюзанну» никакого компромата… Заметное вышло дело, старик, громкое. Поздравляю.

— Ага, громкое, — подтвердил я и, припомнив сегодняшний Лехин динамитный подарочек, скромно уточнил: — Хотя и не такое громкое, как могло быть.

— Не прибедняйся, Яша, — важно сказал Родин, не поняв, конечно, смысла последней фразы. — Ты — санитар нашего книжного леса…

— Вот уж спасибочки, — буркнул я, освобождая пленную руку из Славиного захвата. — За все труды меня же волчарой обозвал… Значит, ты для этого мне и звонил? Чтобы поздравить меня с трудовой победой на лесном фронте?

Родин помрачнел.

— Не только, — с глубоким вздохом поведал он мне. — Яш, сделай одолжение. Я тут целыми днями сижу за забором, а ты там в разных кругах вращаешься. У тебя, я знаю, и в «Листке» есть приятели, и в «Новостях».

— Допустим, — кивнул я. — Ну, и что из этого?

Родин заерзал. Чувствовалось, просьба была щекотливой, и ему трудно было решиться.

— Понимаешь, старик, — сказал он наконец, конспиративно понизив голос. — Есть небольшая журналистская халтурка. Только исполнитель должен быть талантливым, небрезгливым и, желательно, разбираться в литературе. Нет ли у тебя такого человечка на примете?

Я сделал вид, что глубоко задумался.

— Так-так… Талантливый… Небрезгливый… Стоп-стоп. Кажется, я знаю одного такого…

— Кто это? — жадно спросил Родин.

— Ты. Вполне соответствуешь.

Родин энергично замотал головой.

— В том-то и беда, что нет, — самым несчастным голосом произнес он. — Оказывается, я все-таки чересчур щепетилен. Сам от себя не ожидал. Попробовал и чувствую: не могу. Тошнит…

— А в чем дело? — поинтересовался я, несколько заинтригованный родинскими словами.

— Не в чем, а в ком, — объяснил мне Родин, снова понизив голос до шепота. — В господине Иринархове, не к ночи будь помянут. Мы же зависим все от его рекламы. Откажешь ему разок — и сиди без зарплаты. Пока на нашей территории книжники устраивали свои сделки, мы могли вообще наплевать на рекламу. А теперь вот считаем каждый рублик…