— И что же это за продукт? — заторопился Родин.

— Йогурт, — объяснил я.

— Обычный йогурт? — не поверил Слава.

Я понизил голос до уровня любимого родинского шепота и заговорщицким тоном сказал:

— Ну, не совсем обычный. Подходит только тот, что изготовлен Бусыгинским молкомбинатом по конверсионной программе.

Родин тотчас нацарапал что-то на листке своего календаря.

— Так-так, — произнес он деловито — И по сколь граммов употреблять в день?

— Достаточно одной упаковки, — сообщил я Славе. — Впрочем, главное тут не доза. Понимаешь меня, старик?

— Но что, что главное? — не отставал Родин, конспектируя мои рецепты на том же календарном листке.

— Главное здесь — точность попадания, — честно, объяснил я и быстро вышел за дверь, оставив Славу в состоянии полного замешательства.

— Икры хочешь? — спросил меня Пряник. Не дожидаясь ответа, он шустро залез в свои холодильник, вытащил жестяную коробку, открыл, сам же пошуровал в банке ложкой и отправил икру себе в рот. Прямо без хлеба.

Дело происходило в офисе самого Пряника, в гости к которому я отправился сразу после того, как распрощался с Родиным. И приемная, и кабинет Пряника были оформлены в некогда популярном, а ныне уже прочно забытом стиле а-ля рюс. Стены кабинета, где мы сидели, были декорированы под дерево, и на стенах густо висели иконы — целыми гроздьями, все святые, угодники и пророки вперемежку. В красном углу теплилась электрическая свечечка, очень похожая на настоящую (Пряник трепетно относился к правилам пожарной безопасности). Стол-тумба в центра кабинета был весь изукрашен хохломской росписью, на столе рядом с телефоном и факсом громоздилась деревянная братина, откуда торчал целый букет великолепно очиненных цветных карандашей, авторучек, циркулей и линеек. Чувствовалось, что Пряник был бы не прочь украсить росписью заодно и телефон с факсом и что только недостаток времени заставил его пока отказаться от этой затеи. Впрочем, компьютер, стоявший в углу комнаты слева от стола, был все-таки полуприкрыт красно-черной ширмой, испещренной неразборчивой славянской вязью. Любопытно, что хозяин кабинета отнюдь не был помешан на русском стиле и относился к иконостасу, электролампадке и братине с известным юмором. Однако, по Пряникову убеждению, эта демонстративная русская самобытность хорошо действовала на зарубежных контрагентов. Те, устав от среднеамериканского дизайна всех наших офисов, с восторгом воспринимали пряниковскую экзотику, искренне полагая ее настоящей славянской самобытностью. На фоне братины и хохломы Пряник бойко обделывал свои дела. Икра из холодильника, естественно, предназначалась дорогим гостям. Кстати, и сам холодильник был кокетливо накрыт расписной парчовой накидкой.

— Что это ты расщедрился? — подозрительно спросил я Пряника, пододвигая к себе жестяную банку с нарисованным осетром. — Может, ты меня с кем-то из своих иностранных клиентов перепутал? Или взятку дать хочешь?

Пряник сунул мне в руку горбушку хлеба, чайную ложку (сам он орудовал столовой) и ласково сказал:

— Добрый я сегодня, Яшенька, только и всего. Тебя вот, нехристя, потчую, а мог бы и по сусалам…

— Но-но, — проговорил я, намазывая на горбушку икру. — Не переигрывай. А то еще войдешь в образ и потом оттуда не выйдешь. Тогда я тебя самого смажу по сусалам.

Пряник неторопливо откушал еще ложку икры и вздохнул:

— Работа у меня такая, Яша. Очень хорошо у меня штатники покупаются на мое национальное возрождение. Такие скидки, какие мне дают ихние литагенты, нашему хваленому Франкфурту и не снились. Им такая экзотика по кайфу. Им, козлам, в этом кабинете становится лестно, что такие дикари, как мы, покупают права на их бестселлеры. Если бы я мог ходить с кольцом в носу и в юбочке из банановых листьев, они бы мне вообще свои копирайты дарили, визжа от восторга У них просто в крови миссионерский комплекс Пакс Американа — это у них стало уже частью национальной идеологии. И прекрасно. Пусть только платят нам, отсталым, свои передовые баксы. Соображаешь?

— Угу, — пробурчал я, взяв еще хлеба с икрой. Правда, я не знал, что такое пакс американа, но цивилизованный Пряник был мне гораздо симпатичнее Пряника в патриотическом имидже. Пусть уж лучше балуется незнакомыми словечками, чем снова изображает из себя этакого ухаря-купца с лубочной картинки.

— Вот я и говорю, — продолжал хозяин кабинета. — В свое время мне эта декорация, — он обвел рукой комнату, — влетела в копеечку, но зато теперь я на каждой такой копеечке уже выручил по доллару. Вот и получается, что я сегодня…

— Сукин ты сын, — сердито прервал я Пряника, вдруг узрев дату на боку жестянки с икрой и чуть не поперхнувшись очередной порцией. — Ты чем меня кормишь? Тут срок годности истек Бог знает когда!

Владелец литературного агентства «Пряник» взял жестянку, в очередной раз зачерпнул столовой ложкой икры, прожевал, утер рот и рассудительно сказал:

— Ну, немножко просрочено, и что с того? Хороший продукт. У иностранцев просто на этом бзик, им приходится доставать посвежее, а то обидятся. Мы же с тобой вполне можем это спокойно употреблять. Наши желудки, как тебе известно, вообще не знают такого понятия, как срок хранения. Почти восемьдесят лет прекрасно лопаем, что дают. И ничего, живы.

Я припомнил бабушкины брикеты с кашей, заготовленные впрок едва ли не во времена Карибского кризиса 1961 года, и не нашелся, что возразить. Тем более что по вкусу икра была вполне приемлемой, да и Пряник, распечатавший эту банку, как видно, не сегодня, действительно выглядел бодро, как огурчик. Как только что испеченный пряник.

— Ты Плюшкин, — тем не менее произнес я. — У тебя наверняка и ликерчик где-то припрятан одна тысяча восемьсот затертого года выпуска.

— А что? — довольно хохотнул Пряник. — Бережливость — весьма достойная черта характера. Между прочим, скорее американская, нежели славянская. Гоголь несколько погорячился с этой фигурой. Русские — все в основном маниловы и ноздревы. Плюшкиных же больше в каком-нибудь Ванкувере, чем, допустим, в Рыбинске. И будь у тамошнего Плюшкина и вправду ликерчик тысяча восемьсот затертого года, он бы толкнул эту историческую бутылочку на тамошнем аукционе и выручил кучу баксов. Они там в Штатах обожают ретро. По сравнению с Европой у них ведь история маленькая, с гулькин хвост. Какие-нибудь пять веков. Вот они и ценят всякую старинную дрянь. Они даже думают, будто эта штука, — Пряник непочтительно ткнул пальцем в бок братины, — у меня древняя…