Дэвид мигом повернулся к ней. Теперь в его сердце не осталось жалости. Он ненавидел мать. Он с наслаждением отдал бы приказ, чтобы ее высекли, а заодно и Анджелу.

– О нем ведь говорят...
– бросил он.
– Ребята в школе говорят, потому что слышат, что говорят о нем их родители. Он все время проводит на Паддингтонском вокзале. И ни за что не хочет уходить оттуда. Живет в гостинице, а весь день торчит на вокзале.

– Дэвид, как могла тебе прийти в голову подобная _глупость_...

– Это не глупость, это правда.

– Уж кто-кто, а твой отец на такое не способен.

– С чего ты взяла?
– ощетинился Дэвид.

– Дэвид, - остановил его Суортмор, решив, что пора вмешаться.
– Ты уверен, что мальчик или мальчики, сказавшие тебе это, не разыгрывали тебя?

– Уверен.

– Это тебе сказал твой друг или враг?

– Это сказал мальчик по имени Джулиан Робинсон, и неважно - друг он мне или враг. Я был сегодня на вокзале, видел отца и убедился, что это правда.

Элизабет Джири застыла с подносом в руках. Потом растерянно поставила его.

– Он сам тебе сказал, что никогда не уходит с вокзала? Он сказал тебе, - она беспомощно развела руками, - что-нибудь о том, как он проводит время?

– Мальчишки говорят, что он спятил.
– Дэвид вовсе не хотел говорить во весь голос, но почему-то выходило громко.
– Они говорят, что он не может уйти с вокзала: у него что-то случилось с головой и он лишится рассудка, если уйдет с вокзала, вот он никогда оттуда и не уйдет, если только его не заберут... в психушку или еще куда-нибудь.

Едва Дэвид произнес слово "психушка", из глаз его ручьем полились слезы. Он сидел забившись глубоко в кресло, и рыдал, никого и ничего больше не замечая. Рыдания его не были громкими, но они сотрясали его, душили.

Элизабет подошла утешить сына, но он оттолкнул ее, и она беспомощно опустила руки. Элизабет с мольбой посмотрела на Суортмора, а тот, хоть и понимал, что должен предпринять какие-то шаги, совершенно растерялся. Двое взрослых не решались прервать молчание. Первой заговорила Анджела. Все про нее забыли, а ее душил гнев, и теперь он прорвался.

– Как похоже на Дэвида - поверить в дурацкую историю, которую он подхватил в школе у какого-то абсолютного кретина _ребенка_, а потом устраивать дома сцены и рыдать на глазах у всех.

– Замолчи, Анджела. Нельзя быть злой.

– Ничего себе! Я - _злая_. А Дэвид тогда какой?

Она хотела сказать, что Дэвид испортил что-то очень важное. Этот удивительный вечер, приход Суортмора, человека, лицо которого знают миллионы, оно сейчас сияло _для нее_, и предчувствие чего-то невероятного, влечение ее мамы к этому незнакомому мужчине; Анджела и не подозревала о том, что с ней сейчас творится, а объясни ей кто-нибудь, она бы отчаянно засмущалась; в воздухе было нечто такое, что Анджела волей-неволей чуяла словно запах тропического цветка: это сулило перемены в ее полной событиями жизни, приключение, посвящение в тайну, это необходимо ей, после скучного детства она имеет на такую перемену полное право, а тут противный Дэвид встрял; его отсутствие объединяло их, его присутствие - угнетало. По ее сценарию ему надлежало попасть в беду, конечно не утонуть или угодить под машину, ей вовсе не нужна была смерть брата, но уж если он исчез - так исчез: убежал бы из дому, его бы искала полиция и после долгих поисков нашла бы под забором умирающим от голода.

– Дэвид хуже чем злой, - сказала она.
– Ведет себя как глупый, слезливый _ребенок_.

Пока что в ее лексиконе это слово было самым обидным. Произнеся его, она замолкла. Потрясла головой и вышла из комнаты, вскидывая ноги, как жеребенок.

– Дэвид, - предложил Суортмор, стараясь, чтобы его голос звучал как можно ласковее, - неплохо бы тебе лечь в постель, как ты считаешь? Пойди отдохни, а мы с мамой обсудим то, что услышали от тебя.

Ненависть в Дэвиде была сильнее горя. Какое право имеет этот человек обсуждать папино несчастье? С кем бы то ни было, тем более с мамой?

Он больше не плакал и с ненавистью взглянул на Суортмора.

– А вы остаетесь?

Суортмор подарил ему непринужденную улыбку.

– Не волнуйся. Я проведу у вас только вечер. И скоро вернусь в Лондон.

– О, не уезжайте, - вырвалось у Элизабет Джири.

Ее возглас всех удивил, саму ее - не меньше остальных. У нее это получилось чисто импульсивно. Слова сорвались с губ помимо ее воли. Пока они не были произнесены, она даже не подозревала, как сильно ей хотелось, чтобы Суортмор остался и защитил ее, как сильно она боялась той минуты, когда он уйдет и дом снова останется без мужчины.

– Дэвид, - повернулась она к сыну, пытаясь скрыть смущение, - иди спать, а я принесу тебе горячего молока. Не огорчайся, дорогой. Тебя все это слишком расстроило, но увидишь - все уладится.

– И папа так сказал, - угрюмо буркнул Дэвид. Однако встал с дивана и вышел, даже не взглянув на Суортмора.

Элизабет не решилась упрекнуть сына за эту грубость. Она поняла вдруг, что он еще уязвимее, чем она сама.

– А теперь, - воскликнул Суортмор, довольный, что все снова на своих местах и с уходом детей он опять может управлять событиями.
– Давайте поедим как следует. Я так проголодался.