– О, доброе утро, - еле слышно произнес он. Он понимал, что она увидела пижаму у него в руках, понимал, что она смущена - рядом с ней, совсем близко, мужчина.

– Доброе утро, - ответила Анджела, мельком взглянув ему в глаза и тут же отведя взгляд, голосок ее был не совсем детским.

– Все тихо после вчерашней бури, - доверительно сообщил он ей. Порядок восстановлен. Да?

– Благодаря вам, - смущенно ответила она. Ее робость возбуждала его. Он хотел впиться в нее, распотрошить ее всю, так чтобы на ее белой кожице остались следы от его щетины.

Видя, что Адриан не уступает ей дорогу, она повернула было обратно к себе. Но он опередил ее, проскользнул мимо и на пороге своей комнаты пробормотал извинения:

– Простите. Я еще толком не проснулся.

Я никогда не был так бодр, думал он, скидывая с себя халат. Ладно, не она, так другая. И очень скоро.

Он быстро оделся. Капитан, король, человек, распоряжающийся событиями. Небритые скулы и подбородок делали его еще более мужественным, более земным. Ну-ка, посторонитесь, я и так долго ждал своего часа. Хм, я все правильно рассчитал. И не собираюсь останавливаться, не добравшись до вершины, до самой вершины, до пика. Он дал себе слово: через двенадцать месяцев у тебя будет все, что пожелаешь, _все_.

В столовой Дэвид заканчивал завтрак. Элизабет была сама любезность положила Суортмору половинку грейпфрута и пошла варить ему яйцо. Решила забыть о его бестактности. Он усмехался, жуя грейпфрут. Мальчишка вежливо извинился - ему пора в школу.

Элизабет возвратилась с яйцом. Сверху спустилась Анджела и тоже села к столу, так они и сидели, словно хорошо воспитанные незнакомцы. Анджела, уже в школьной форме, старалась не глядеть на него, обмениваясь с матерью привычными фразами. Суортмор ел, исподтишка наблюдая за ней. Нельзя отпускать ее, а то она снова забьется в свою скорлупу. Она нужна ему. Как только Элизабет отлучилась, Суортмор поспешил воспользоваться ситуацией, а то и Анджела, того гляди, умчится следом за матерью.

– Анджела, - сказал он тем же доверительным тоном, каким говорил с ней наверху, но без наглых эротических ноток, которые позволил себе утром.
– У вас дома есть где-нибудь фотография отца?

Заинтригованная, она подняла голову.

– Есть, наверху.

– Видите ли. Я знаю, ваша мама очень переживает за него, я хотел бы ей помочь, если смогу.

Она кивнула, продолжая смотреть на него. Порядок, я не спугнул ее, подумал он и пояснил:

– Но для этого мне надо знать, как выглядит ваш отец.

– Мама убрала все фотографии, - сказала Анджела, косясь на дверь. Наверное, не хочет расстраиваться. Но у меня в комнате висела одна, и я ее сохранила. Можете взять пока.

– Да мне достаточно только взглянуть. Вы говорите, она в вашей комнате?

– Сейчас принесу.
– И она выбежала.

Суортмор остался ждать. Элизабет не возвращалась: он услышал, как она проводила Дэвида, а потом пошла наверх. Анджела, видно, столкнулась с матерью на лестнице - она почти сразу же влетела в комнату. Ее лицо сияло от возбуждения, это делало ее еще красивее.

– Вот, - сказала она.

Фотография была хорошего качества, четкая, размером примерно девять на девять дюймов, в светлой окантовке. Суортмор пристально изучал ее.

– Она недавняя?

– Папа фотографировался два-три года назад. Но с тех пор он не изменился. Во всяком случае, - добавила она, - не изменился, когда я видела его в последний раз, а это было всего несколько недель назад.

Она замолчала, словно взвешивала, можно ли довериться Суортмору или о чем-то спросить его. Суортмор безмолвствовал, изучая фотографию. Но она больше ничего не сказала, а вскоре вернулась Элизабет узнать, когда он собирается на вокзал.

– А тебе пора в школу, Анджела, - добавила она.
– Хоть здесь и недалеко, но надо быть хотя бы за десять минут до занятий; думаю, учителя ждут, что ты будешь подавать пример, ведь ты теперь отличница.

– О, _отличница_, - протянула Анджела, в голосе ее звучало отвращение к глупому, скучному миру школьного детства.

Суортмор понял, что эти интонации предназначены ему, ими многое было сказано. Он тепло и понимающе улыбнулся ей. Что поделаешь, сейчас вряд ли он сможет добраться до нее, но через год-другой она, глядишь, подвернется ему в Лондоне одна, без матери, тогда он ее и сглотнет. Он проводил ее ласковым взглядом. Мой золотой птенчик. Посиди еще малость у себя в гнезде.

Едва показались высокие стальные арки вокзала, поезд начал тормозить, а сердце Адриана Суортмора забилось быстрее. Он сидел, подавшись вперед. Ехал он в купе первого класса, у кресла были удобные мягкие подлокотники. Кладя на них руки, он заметил, что ладони у него чуть влажные. В качестве дара, бесплатно, он оставляет Британским железным дорогам капли своего пота.

У Суортмора было место в углу у окна, и, выглядывая из-за изящно присобранной занавески (такие висят только в купе первого класса), он видел длинные унылые улицы, убегающие в дымную даль нагромождения кирпичных зданий. Муравейник. Суетливая замкнутая жизнь лондонца. Он подумал о вокзале, к которому подъезжал, о его необычной двуликости. С одной стороны, в нем, будто в капле воды, отражается Лондон: здесь, как в городе, всегда полно народу, он навечно прикован своими стальными цепями к этому мрачному месту. С другой же стороны - он невесом, словно парит в воздухе, транзитная точка для путешествия в другие точки мира. А для одного человека - "островок спасения".