– Пой, менестрель!

Бедняга пытается отнекиваться, но с крепкими и весьма хмельными мужиками не очень-то поспоришь.

И он поет снова.

Братва слушает истово, подпевая в наиболее жалостных местах, иные даже всхлипывают. А как же, именно такие склонны к сентиментальности после пары-тройки кувшинов. Даже не наемники – штрафники, дармовое пушечное мясо, едва ли не половина с клеймами на физиономиях: с якорьком на лбу – галерники, с киркой, похожей на перевернутый крестик, – рудничные. Меж двух огней оказались, болезные: с каторги вернули, копья раздали – а податься некуда, и к Багряному не очень-то перебежишь, поскольку там Ллан, а Ллан это тебе не имперские судьи, он не по закону, а по понятиям судит, вот только понятия у него очень уж свои. Нет грешника, нет, понимаешь, и греха, и никакой зверюга-адвокат не поможет. Спасибо, тут хоть аванс выдали на выпивку…

– Пой, менестрель!

Все. Больше не могу. Еще одна «Розовая птичка» – и сблюю.

Чего ждать? Никто на меня не смотрит, никому не интересны ни я, ни моя ящерка…

Пробивая дорогу локтями, вываливаюсь из толпы – в толпу.

Горожане – лавочники, мелкие приказные, прочий разночинный люд – с жаром обсуждают, каким будет царствование Багряного. Ого! И ни одного стражника поблизости.

– Вот увидите, вот увидите, вилланы ж не знают городских ремесел, нечего им в городе делать, вернутся они к себе, – горячится плюгавый, похожий на лысоватого петушка, мужчинка, – а мы будем жить по справедливости – как в Старой Столице!

– Ага, мзя, вернутся они, – орет на плюгавого некто в треугольной шляпе. – А бабу свою тебе не жалко, мзя? Они ж, мзя, баб поровну делят!

– Так то ж господских баб, – не сдается петушок. – А моя Кляпа им…

Договорить он не успевает.

Двое в сером, на вид – ни дать ни взять подмастерья, ловко хватают мужичка за локти, заламывают руки за спину, третий, тоже в сером, накидывает на плешивую голову колпак, и беднягу уволакивают.

Ага, власти все-таки бдят.

И правильно делают. У Новой Столицы нет вонючих, вечно беременных мятежом предместий, но мелкого люда, втихую почитающего отца Ллана, сыщется, если хорошенько поискать, немало…

Впрочем, народ если и стихает, то ненадолго.

– И пограбят все, и побьют! – в упоении вопит, срываясь на фальцет, треугольная шляпа. – Все, что не пожрут, – сожгут ко всем Светлым! Что, им шелка твои нужны? – набрасывается он на внимательно слушающего тихого господина, прилично, но скромно одетого. – Вазы твои им нужны? Да здесь одни развалины останутся. Убивать надо эту сволочь, убивать!

– А вояки-то, вояки наши, как допустили под самые стены, а? – лепечет еще кто-то, озираясь на всякий случай. – О чем господа думали? У них же и кони, и мечи!..

– Да мужичье-то с одними вилами, без мечей твоих, и вот куда зашло!.. – глушит лепет немолодой грузный мастеровой. – Молиться надо! Крепко молиться! Светлые не оставят Империю…

– Так чего ж они ждут, заступнички?..

– А вот пусть ученый человек скажет!

Заглядываю в глаза повисшему на моей руке приставале.

Не то…

Глаза пусты, только дешевый эль в них плещется…

Стряхиваю урода с рукава, как клеща.

– Нет, ты скажи, лекарь! Уважь народ!

Коротко, совсем не сильно бью локтем.

И, наконец, вырываюсь с набережной на волю, в кривенький переулок, ведущий к площади Света и дальше, к чистым кварталам, туда, где обрывается цепочка ночлежных харчевен, сомнительных трактиров, домов короткой радости и прочих злачных мест. Из подворотен на меня хмуро поглядывают оборванные типы с мятыми, не запоминающимися лицами. Судя по всему, им и хочется познакомиться со мной поближе, и колется: в мирное время всякий чужак, забредя в трущобы, рискует, как минимум, кошельком, но сейчас время не мирное; кто меня знает, вправду ли я беспечный лох – или на работе ношу серое?

Не озираюсь. Не оглядываюсь.

Вот и площадь Света.

После лихорадочного разгула набережной здесь на первый взгляд тихо. Но только на первый. Пестрым ковром вокруг монумента Императору Раматкалю – беженцы, беженцы, беженцы. Город набит ими до отказа. Кто-то поселился у родни, у друзей, другие, кому повезло уберечь хоть что-то, набились по три, по четыре семьи в комнаты доходных домов, в ночлежки, остальные живут прямо на улицах, поставив навесы, а то и просто на камнях. Уже десять дней, как закрылись все семь городских ворот: Император запретил впускать в столицу новые толпы. И это разумно: цены и так уже подскочили до небес, припасы на исходе, то тут то там уже вспыхивают непонятные, но очень нехорошие болезни, каналы загажены, ходить ночами небезопасно, невзирая на усилия серых; короче говоря, кто не успел, тот опоздал – но тысячи опоздавших сидят под стенами, жмутся к воротам, плачут, умоляют, проклинают, пытаются подкупать, и это никак не добавляет городу уверенности…

Площадь Света почему-то облюбовали мелкие даны с юга Тон-Далая. Смуглые, чернявые, обычно крайне наглые, сейчас они пугливы и понуры; только выводки невероятно тощей детворы бросаются под ноги всем подряд, вымаливая подачку.

Иду сквозь визг и писк.

Всем не подашь. Кроме того, после Кашады у меня стойкая аллергия на смуглых и чернявых, вне зависимости от возраста. Из гнид вырастают вши…

А это что за диво?

Разглядываю мальчонку – замурзанного, шелудивого, зато голубоглазого и при цепочке с гербовым медальоном.