Очень хлипкий шанс.

И – единственный.

Если же он не сыграет, что, к сожалению, очень вероятно, тогда…

Ну что ж, тогда Империи кирдык. И Конторе тоже. А для моих девчонок лучшим наследством станет светлая память о папе, пропавшем без вести при исполнении служебного долга. Плюс генеральская пенсия. Поскольку мертвые сраму не имут. А главное – безгрешны. Во всяком случае, по законам Федерации. И пусть Маэстро крутится, как хочет, распутывая силки…

– Кто отомстит за тебя, оскверненный Баэль?.. – вскрикнул старец, в последний раз рассыпал по залу серебряный перезвон и поник головой, бессильно обмяк в кресле, словно надувная кукла, из которой выпустили воздух.

Несколько мгновений люди потрясенно молчали.

Но вот кто-то пошевелился, кто-то ткнул ложкой в тарелку, еще кто-то шумно отхлебнул, и жизнь вошла в свою колею.

Чечкехи опрокидывают в чары круглые фляги, выточенные из вуульего копыта, щедро разбавляя эль зеленой укрой. Они почти не закусывают и быстро хмелеют. Очнувшиеся обыватели спешат покинуть зал, но теперь это уже не так легко сделать – горцы передвинули скамьи, почти загородив дверь, их взгляды все острее, враждебнее, выкрики все громче.

– Бахраный, э! Что Бахраный?! – доносится до меня. – К нам, в горы, он хочэт ходить, э? Бьюсь об заклад – не хочэт!

– Не хочэт! – хором поддакивают остальные. – А придет, так встрэтим!

– Кругом враги! – распаляется чубатый горец. – Кого защищать, э? Этих? – он пренебрежительно тычет пальцем в зал. – Все Бахраный ждут, все ткнут копье в спина!

– Пожечь и порубить, – мрачно соглашается коренастый усач.

– Зачэм мы нэ с Бахраный? Он бедный. Эти, – опять небрежный тычок в зал, – богатый, есть что взять…

– Есть, – подтверждает мрачный. – Но присяха! Дыханием Айю клялись мы…

– Дыханием Айю, да, – огорченно кивает чубатый. – Э! Зачэм о печальном? Зачэм нет ни одной харошенькой мордочки, Дрод забэри?!

– Есть, есть! Туда смотри!

– Э, да она нэ одна…

– Тэм лучше…

Горцы внимательно и весьма откровенно разглядывают постоялицу, обитающую в закутке через две двери от меня. Белокожая, рыженькая, приятно пухлая – классический типаж; таких сыны Айю веками воровали в равнинных селах.

– Э-эх! – страстно всхлипывает чубатый.

Глаза его подернуты поволокой, по левому усу течет тоненькая слюнка.

Пожилой мужчина, сидящий рядом с девицей, вскакивает, бросается к двери, утягивая за собой пышечку. Но не успевает. Его хватают за шкирку и пинком вышвыривают вон, а девушку, прижав к стене, неторопливо, со вкусом и знанием дела ощупывают. Она так напугана, что даже не кричит – просто затравленно озирается. Но люди стыдливо отводят глаза: никому неохота связываться с чечкехами ради чужой девчонки. Мне, собственно, тоже. Не мое это дело, и спину ломит, и вообще… не будь она так похожа на Старшую…

Неспешно встаю.

– О имр-умм-амрайя, разве белобородые муурью учат вас обижать беспомощных?

Горцы изумлены. Даже опытные толмачи изъясняются на имр…ати с грехом пополам, мой же говор не просто чист, но и безукоризненно гортанен, словно я сам – урожденный имр. Непонятно, подозрительно и, значит, опасно. На меня смотрят исподлобья. Но ящерка все же делает свое дело…

– Чего хочэшь, лекарь? – довольно учтиво спрашивает горец.

– Я думал, в Калькилли принято уважать женщин, или я ошибаюсь, достойный имр?

– Э? Не путаться в чужие дела, вот что там принято, – щурится чубатый.

– Вполне согласен, – киваю я.

– А раз так, лекарь, – ослепительная усмешка рассекает лицо чечкеха, – иди прочь!

– Вместе с этой дамой, – соглашаюсь я. – Вместе с ней я охотно отойду.

В глазах чечкеха загораются искры. Он рад. Он уже предвкушает.

– Эй, Гокча, – оборачивается он к приятелю слева, – этот клистир хочет ссоры, э?

– Поверьте, я не хочу никакой ссоры. Мне хочется всего лишь взять эту даму под руку и отвести ее за дверь, где ее уже с нетерпением ждут.

– Пхэ! – хмыкает имр и, перестав меня замечать, запускает ладонь за корсаж.

Девушка вскрикивает.

– Если достойный имр не уймется, я обрублю ему нос… – очень спокойно говорю я в пространство.

– Что? – Горец замер, а затем повернулся к приятелям. – Что он сказал, Гокча?

– Сказал, что обрубит тебе нос, – флегматично сообщил Гокча.

– Дайте мне саблю, – сказал я. – Или в Калькилли рубятся с безоружными?

– Дэржи! – Мне кинули волнистую влавву, чубатый обнажил такую же; челюсть его дрожала от ярости.