Шрифт:
– Господа, господа! – вприпрыжку подбежал хозяин; руки его были умоляюще сложены. – Господа, прошу вас!
На него цыкнули, оттолкнули, я встал в позицию.
– Айю! – выкрикнул имр и двинулся на меня.
Моя умная спина перестала болеть.
– Вот как это делается, – сказал я.
Выписав двойную восьмерку, влавва выбила оружие из рук имра, а долю мгновения спустя чубатый схватился за нос, раздвоенный острием. Говорят, среди бретеров Кумари это называется «лишить невинности».
– Э! – оторопело повторил кто-то. – Вот так рука!
– Да он и вправду обрубил тебе нос, – заметил спокойный Гокча.
– Великая честь для меня, муурью… – сдавленно пробормотал забияка, слизывая с усов капельки крови и напрочь забыв об акценте. – С таким мастером… Мое ничтожное имя – Дуди Муси Джаххо…
Ого! Называя полное имя, он, по обычаю Калькилли, признает мое превосходство и предлагает дружбу, а то и побратимство. Многие бы позавидовали: свойство с горцами – отличный страховой полис. Что до меня, то мне это ни к чему. Хотя обижать парня не следует, вежливость прежде всего…
– Йирруахиярр йир… Йирруахиэлл дан-Гоххо-и-Тутхо-и-Тамхо, – откликаюсь со всей положенной учтивостью. – Впрочем, друзья называют меня Ирруахом…
– Ирруах-муурью, мое ничтожное имя Вахи Арси Гокко!
– Мое ничтожное имя Эльчи Кади Жамцо!
– Мое ничтожное имя Барби Баси Такту!
…Чечкехи по очереди щупали мою руку, с нескрываемым восхищением хлопали в ладоши. Сейчас эти потомственные убийцы напоминали толпу детей, радостно удивленных нежданному фокусу. На кончик кривого носа чубатого забияки прилепили комок целебной лепешки, радостно улыбающийся хозяин уже волок три пыльные бутылки хайраджамбского…
– Э? – тотчас вспыхивает Джаххо-побратим. – Зачэм пратал?
Хозяин быстро бледнеет.
Из последних сил восстанавливаю статус-кво. Плохо вникая в собственный бред, плету что-то насчет тяжкого дня и обета не пить старых южных вин три года. Но достойные имры удивительно понятливы и покладисты.
– Ходи спать, муурью. Тихо будэт. Мы не тут шалить будэм.
Обнимаемся по-чечкехски – трижды крест-накрест.
С Джаххо, с Гокко, с Такту, с Жамцо, с Гельби.
– До встречи, муурью! В беде зови нас, а в радости – как сам пожелаешь…
– До скорой встречи, друзья, и да хранит вас Вечный Айю в битве!
Уф-ф…
Свалили. И сомлевшего сказителя унесли. Вместе с хайраджамбским, за которое даже – однако! – уплатили.
Хозяин смотрит на меня, как на икону. Он готов ковриком выстелиться под мои усталые ноги. Он готов нести меня в мою келью на плечах. Аккуратно обхожу его, опираясь на перила, бреду к себе. Лестница слегка поскрипывает.
Первый пролет. Второй. Третий.
– Сеньор лекарь?
Мужичок. Мужичонка даже, чистый метр с кепкой. Вместо кепки, правда, картузик на ушах болтается. Тот еще типчик, весь стертый какой-то, смазанный. Не могу понять, попадался ли он мне на улицах. То ли да, то ли нет. Точно, попадался! Или все-таки нет? Смотрит мимо меня, на лестницу.
– Ну? – На большее я уже не способен.
Губы мужичка не шевелятся; слова ползут словно сами по себе, и голос под стать облику, тусклый, неприятно липкий.
– Сеньор лекарь мог бы преуспеть в торговле. Он знает толк в редком товаре и умеет держать цену. Если сеньор лекарь не передумал, завтра в полдень его впустят туда, куда вчера не впустили, и будут ждать там, где не ждали вчера…
…Секунду-другую смотрю туда, где только что был мужичок.
Ладно.
Завтра так завтра.
Экка девятая,
повествующая о том, что с родней, даже предельно нудной, все-таки полезно встречаться хотя бы изредка, причем читать сию экку, имейте в виду, надлежит никак не перед следующей за нею главой, а исключительно после оной, поскольку иначе трудно что-либо понять, располагается же она именно здесь лишь потому, что для автора законы архитектоники превыше всего, иначе говоря – моя жопа, как хочу, так и верчу, а не нравится – не читай, хотя почему бы, собственно, и не прочесть, коль скоро книжка уже куплена…
Почему Вудри запретил жечь и грабить эту усадьбу, он и сам не знал. В неполных двух муу отсюда ординарцы уже истопили баню, приготовили ночлег и двух вроде бы девственниц. А ему захотелось заночевать именно здесь, а Степняк привык доверять своему чутью. И не зря: в подвалах нашлось самое настоящее буркарское.
Но даже оно не пьянило.
Светильник чадил и потрескивал.
В широкие оконные проемы, выглядывая из-за разошедшихся туч, нагло пялилась сизая опухшая луна, причудливые тени ночных бабочек метались вокруг масляного фонаря, и сквозь тьму то и дело пробегали, лукаво ухмыляясь, волоокие девы, ведущие вечный хоровод на гобелене.