Ночь прийшла тогда к Мессии

З ароматом у руках,

Йшли печальнии Марии

З безпокойством у серцях...

Гудит ярмарка...

Бегают лошади, кричат торговцы, хохочут девушки, кружится карусель....

А орган на карусели хрипит, свистит, и меж балаганов, меж возов, меж телят вырывается песня купца, который

Полюбил всей душою дивицю,

За нее готов жысть всю и отдать...

А под эту сипло-хрипящую песню и парни, и девушки, и дети радость себе "накручивают"...

– - За пятак! Только за пятак! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ярмарка!.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

II

Отчего так трагически-безнадежно мычат волы на ярмарке?

Попадешь на воловье-коровье-овечью половину и отовсюду тебе:

– - М-м-у! Б-е-е! М-е-е-е!

Вот, к примеру, стоит рыжий или серый, или рябая или гнедой, поглядит вокруг себя и вдруг:

– - М-м-му-у-у!

– - Б-е-е-е!

– - М-е-е-е!

То ли они поддерживают всеобщий ярмарочный гул, то ли не хотят к другому хозяину переходить. Или, может быть, еще какая-нибудь причина?

А овцы...

Такое маленькое существо, а как "мекнет", так словно внутри у него радио сидит... И резко так, пронзительно...

– - М-е-е!

Как выстрелит...

Одно только "ме-е-е!"

* * *

И рыжие, и рябые, и гнедые, и серые, и черные, и мышиной масти, и лысые, и круторогие, и безрогие...

И быки, и волы, и бычки, и годовалые телята, и коровы, и яловицы, и телки, и телочки, и молочные телята...

И у возов, и у ярем, и на руках у хозяев, и у шестов...

Просто так: в земле кол, у кола корова, а возле коровы привязанный к хвосту теленок...

И хозяина не видно... "Соло"-корова...

Вот только когда кто-нибудь подойдет, ткнет палкой в корову:

– - А эта сколько просит?

Тогда неизвестно откуда вылезает шляпа или картуз и кидает куда-то в поле или на Псел:

– - Пятьдесят! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А волы-то какие!

Ну разве чуть поменьше моста через Лопань [5]!

Стоит возле воза, жует жвачку и свою воловью думу думает...

О чем он думает, серый с такими огромными рогами?

А ведь думает о чем-то!

Может быть, и у него есть свое, воловье:

"Европа или "просвита" [6].

Может быть, и он видел где-нибудь в Кременчуге трактор и теперь меланхолически смотрит куда-то вперед, и по бороздам его мозга ползет мысль:

"Так ведь это я скоро уже совсем не нужен буду?"

И обиженно:

– - Му-у-у!

Думает серый вол серую думу воловью.

Думает, пока придет некто незнакомый ему, стегнет его кнутиком и к хозяину:

– - А что за эту пару индюков?

– - Прошу триста!

– - Триста, говоришь?

– - Говорю, триста!

– - Долго считать надо!

– - Скажите, сколько, чтоб меньше считать пришлось...

И начинается...

Дергают серого за язык, раскрывают ему рот, берут за рога, сжимают горло, меряют кнутиком от копыт до холки, тянут за хвост, щупают под хвостом...

– - Триста, говоришь?

– - То, что слышишь...

– - А ну, поводи!

– - Можно и поводить....

Серого отвязывают от воза:

– - Гей!

– - Тихо-тихо веди! Не гони!

– - Да хоть и не смотри! Идут, как часы...

– - Такими "часами" моя бабушка к могиле шла.

– - Поговори!..

– - А сколько, ежели делом?

– - Я и говорю делом!

– - Нет, ты делом говори!

– - Говорю ж, триста!

– - А за сто восемьдесят ты их не отдашь?

– - Походи еще!

– - И похожу!

– - И походи!

– - Да ты не отворачивайся! Деньги даю...

– - Знамо дело, не черепки!

– - Хорошие деньги даю! Ты и не думай!

– - Я и не думаю.

– - Так сколько же? Двести берешь?

– - Нет! Если уж хочешь, так вот двести восемьдесят! Вот...

– - Да что ты "двести восемьдесят"... Помолись богу!..

– - Помолимся!

– - Двести берешь? (Бац!) [7].

– - Двести восемьдесят! (Бац!)

– - Берешь, говорю, двести? (Бац!)