слушая, как фавновы копыта

пляску длят в ликующем пылу.

Мчится праздник, всякий стыд отринув...

Так лакайте из чужих кувшинов,

дилетанты, уж в который раз

каплям уворованным, немногим

радуйтесь - и дайте козлоногим

в пляске показать высокий класс!

Посягнув на творческие бездны,

мните, что и вам небесполезны

миги воспаренья к небесам,

зная пользу интересов шкурных,

в гриме вы стоите на котурнах

и бросаете подачки псам.

Вы стоите, сладко завывая,

плоть же ваша, некогда живая,

делается деревом столпа

тумбой, чуть пониже, чуть повыше;

и на вас расклеены афиши,

коими любуется толпа.

Не пытаясь вырваться из фальши,

вы предполагаете и дальше

сеять в мире лживую мечту

что ни день смелея и наглея,

прикрывая при посредстве клея

вашей нищей жизни наготу.

***

Мак пылает средь небес,

к сумраку готовясь,

ты венок прикинь на вес,

он сплетен на совесть.

Ночь пасет своих коней,

в долы тени бросив,

голова твоя темней

налитых колосьев.

Мчит полевка от тропы,

жизнь спасти не чает,

твой венок острит шипы,

сохнет и легчает.

***

Детство, пыльца неясных догадок...

Плотная синь, что в эти часы

первой тоски обрывает листву;

остров, где запах горькой полыни

одновременно тернов и сладок

радость огромна, короток срок...

Мчится вершина фонтанной струи,

звонко вонзаясь в пенный закраек;

тесен мир и все же чудесен

счастлив, кто зреет с ним заодно...

Копится сила сердца - в пучине,

пробует грезу - на вкус, наяву;

зелень ликует, взбираясь на дюны

по изначальному плану творца,

чудо, чудо в каплях росы,

нежно скользящих с ресниц богов...

В небе - смотри - сверкающий рог

медленно в круг превращается лунный,

хмурит, как водится, брови свои,

вот они, промельки будущих чаек,

сердце, о, как тебе много дано!

Или же это - начало конца?..

Остров тоски, ты построен из песен,

в робости первых, неловких шагов.

***

Терпишь ты, чтоб человечья сволочь

на тебя лила то яд, то щелочь

новый жрец у старых алтарей,

в тайных клеймах огненного знака

ты, Земля, становишься, однако,

только терпеливей и мудрей.

Отдавать приказы - наше дело:

вот машина тяжко загудела,

сотворить, отштамповать, спеша,

чашку, плошку, миску или блюдо

но иного, дивного сосуда

втайне алчет жадная душа.

Но следишь ты, чтоб железный коготь

тайн твоих не смел вовеки трогать,

ты караешь нерадивых слуг,

в грубом коме проступает личность,

глина признает души первичность,

и покорствует гончарный круг.

Мощь бойцов, чьей жизни песнь допета,

слезы страсти, от начала света

почву орошавшие твою,

девушек тоскующие взоры

все вместится в контуры амфоры,

дивно возвратится к бытию,

чтобы даже нищие могли бы

хлеба досыта вкусить и рыбы,

и вина любви испить могли,

чтоб святыней стал кувшин невзрачный,

воссиял бы в лаврах полог брачный

в миг слиянья неба и земли.

***

От родословного древа бревно

осталось в прокорм короедам.

Замку былая слава давно

кажется дурью и бредом.

У поместья - мелко нарезанный вид:

кредиторская юмореска.

Мамона здесь безраздельно царит

с Музой в виде довеска.

Зал ресторанный, рояль, контрабас,

скрипичная легкая пьеска;

хозяин с бутылками с глазу на глаз

беседует долго и веско.

В башне разрушенной ветра фальцет

мается песнью последней.

Дров для камина, понятно, нет

там тлеет косяк из передней.

Две мейсенских чашки, мертвый брегет,

бархатная занавеска.

Живет виденьями канувших лет

безумная баронесска.

Ей грезится первый ее менуэт

о, как волшебно, как смело