Цветы, столь вам любезные, нередки,

Любви причастны были и они,

Доселе боль испытывают ветки,

На тутовнике теплятся огни:

Что, как не страсть, сказалось и их расцветке?

Могилу Фисбы видите ли вы,

Встречая кровь влюбленных средь листвы?

В Сабее, зрите вы, томится в плаче

Та, что с отцом слиянна навсегда,

От слез ее становятся богаче

Аравии блаженной города.

О лавре вспомяните вы тем паче,

Что нимфой был и далекие года;

О кипарисе, - к их зеленым кронам

Льнут слезы, что излиты Аполлоном.

Фригийца, обращенного в сосну,

Узрите.
– обреченного недаром

На муки, - за великую вину

Терзаться ветром, ледяным и ярым:

Кибелу призванный любить одну,

Он к нимфе воспылал любовным жаром,

Тогда богиня, помрачась умом,

Убить решила разум в нем самом.

Был непомерно страшен гнев богини,

Пронесся вихрь по долам и горам,

Презрев натуру, данную мужчине,

Несчастный Аттис вырвал свой же срам,

На холм рванулся он, к нагой вершине,

И там застыл, открытый всем ветрам:

Так Аттис в довершение увечий

Утратил даже облик человечий.

Воспомните, с охотою какой

На праздник Вакха дружно шла Эллада,

Красу девичью с доблестью мужской

Соединяла страстная услада,

Совсем не скоро в отдых и покой

Клонила их вечерняя прохлада,

Но ни на миг в пылу заснуть не мог

Геллеспонтийский шаловливый бог.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но вот и ей черед раскинуть длани,

Для них ветвями стать пришла пора.

И на ногах, и на прекрасном стане

Уже возникла грубая кора;

Одумайтесь, бегущие, заране

Жестокость не доводит до добра.

Растеньем можно стать благоуханным,

Не пожелав побыть с великим Паном!

Еще Филлиду я в пример возьму,

Погибшую от страшного недуга,

По милому тоскуя своему,

Она отчаялась дождаться друга,

На талии носимую тесьму

У подбородка затянула туго,

Но Демофонт, измученный в пылу,

Еще и днесь к нагому льнет стволу.

В цветке прекрасном Аполлон смятенно

Зрит Гиацинтовы черты лица.

Погиб, истерзан, стал добычей тлена

Брат матери, и он же - внук отца,

О ком рыдает Анадиомена

И в скорби проклинает без конца

Земное неразверзшееся лоно,

Равно как и бездушье небосклона.

О Клития, - ты, что почти мертва,

Познав разлуки тягостное горе,

С возлюбленным рассталась ты едва,

Как ночь настала у тебя во взоре.

Ведь радость ни одна не такова,

Чтоб нам не принесла печали вскоре,

Но вновь и вновь, разлуке вопреки,

Ты к солнцу обращаешь лепестки.

Перечисляю эти судьбы ныне,

Лия на злобу вашу новый свет:

Ни в ярости безумной, ни в гордыне

Скрыть истину у вас надежды нет.

Клянусь, что неизвестно и в помине

Предмета, что не сберегал бы след

Любви, - явить такого не способен

Ваш поиск, как бы ни был он подробен.

Бесчувственным предметам несть числа

Их множество, любовию заклятых,

Но память человечья донесла

Легенды о чувствительных пернатых;

Вкусивших от любви, кому крыла

Даны как память о былых утратах;

Кто ведал мысли дерзостный полет

Сегодня вольно реет средь высот.

Здесь названы должны быть мимоходом

И ласточка, и нежный соловей,

Фракиец также, что теперь удодом

Возлюбленную кличет средь ветвей,

И птица, что рыдает год за годом

О доле невиновных сыновей,

Которых погубил навеки злобный

Родительский разлад междоусобный.

И двум еще фиал судьбы такой

Назначила Паллада высшей властью,

В любви не может обрести покой

Тот, кто болтлив, для оных нимф, к несчастью,

Одною был отвержен бог морской,

К отцу другая воспылала страстью,

И назовите Скиллу, наконец,

Которой ввергнут был в беду отец.

Царь Лация, надевший пурпур птичий,