— Мамба, Мамба, Питон вызывает Мамбу… — Я был готов прослезиться от этого «джикейского» постоянства.

Мамба не отвечала. Тем не менее, высовываться и бродить в полный рост было стремненько. Стоило где-то, в недальнем далеке от поваленной стальной двери, оказаться какому-нибудь гаденышу из выводка Мамбы, и он мог завалить меня с простотой необыкновенной. А там, впереди, была довольно большая полутемная площадка, за которой начинался широкий коридор с картинами, банкетками, стульями, хоть и освещенный закатным солнцем, но не настолько, чтоб на сто процентов просматриваться. За любой банкеткой или статуей мог оказаться какой-нибудь недобитый или вовсе целехонький гражданин, который мог нас славно помесить из чего-то стреляющего. Правда, куда больше я побаивался, так сказать, «ближних своих», то есть тех, которых мы вроде бы уложили в коридоре 9-го отдела.

Поэтому я некоторое время приглядывался к поведению тел, лежавших на полу. Посветил фонариком, отставив его подальше от себя, чтобы в том случае, если пальнут, при самом худшем исходе пострадала только рука.

Тела, в общем и целом, вели себя нормально, не дрыгались. Один, которого гранатой разорвало на четыре больших куска и несколько десятков мелких, вообще был паинькой. Тот, который поскользнулся на крови и был расстрелян сразу из трех стволов, тоже сомнений не вызывал. У него на лобешнике было минимум две дырки от 5,56 или 5,45. У двери смятыми мешками лежали еще двое

— тех размазало фугасной гранатой. Именно там, однако, и пищала рация, крепкая оказалась.

Живой, хотя и, несомненно, раненый, оставался в комнате. Конечно, можно было кинуть ему туда гранату, но был соблазн взять живьем и покалякать немного. Раненый вообще-то благодарный объект для допроса, если ему по-настоящему больно. Это я давно знал, задолго до того, как беседовал на Кириной даче с раненым Богданом. Но вылезать одному не хотелось, надо было подстраховаться. И я позвал вполголоса:

— Гребешок!

— Живой, командир? — отозвался «куропаточник».

— Пока — да. Луза в порядке?

— Тута, — пробасил детинушка. — Все цело. А президент-то как?

Слона-то я и не приметил. Сеньор Морено лежал в углу намного тише, чем все остальные покойники. Хорошо еще, что я вспомнил, как он выпал в осадок во время моей перестрелки с «койотами» в офисе дендрологов «Каса бланки де Лос-Панчос». Легонько пнув дона Фелипе носком ботинка, я убедился, что его превосходительство всего лишь сомлели.

— Я контужен… — простонал толстяк. — Этот ужасный взрыв, у меня круги идут перед глазами…

Дитя явно просилось на ручки, но мне это показалось нерентабельным.

— В порядке президент, — успокоил я сердобольного Лузу, — опять шлангует.

— Будем выходить? — спросил Гребешок.

— Пока буду я. Приглядывайте за коридором и дверью, за которой мужик воет. А когда я доскочу до проема, где железная дверь висела, выходите по одному — и туда, где раненый. Лучше живым, ясно?

— Нет проблем.

— Я пошел! — Для начала бочком, притираясь к стене, вылез из комнаты, оставив за спиной охающего Морено, затем подобрался к двери, за которой выл раненый «джикей», одним прыжком перескочил ее и, пробежав еще пару шагов, упал рядом с трупом, на котором по-прежнему попискивала рация, безутешный Питон страдал по своей гребаной Мамбе.

Перебежка удалась, проскочил быстро, и никто по мне не стрелял. Я взял под контроль площадку и продолжение коридора, дав себе честное пионерское, что буду мочить всех, кто появится, — для страховки.

За моей спиной тяжело протопали сперва Гребешок, потом Луза, дернули дверь, вломились в комнату. «Джикей» завизжал, должно быть, надеясь, что его прирежут, но Гребешок все-таки был когда-то ментом, да и в разведбате, говорят, служил — понимал, что это сейчас необязательно. Чуть-чуть повозились — и пленник скромно засопел. Луза высунулся из комнаты и сказал:

— Ништяк, командир. Упаковали, жить будет.

— Иди сюда, — велел я, сдергивая с трупа все еще долдонящую рацию, — укладывайся тут, смотри за коридором. Долби всех подряд. Наши тут вряд ли появятся, а «тигры» или «джикеи» — однохренственно.

— А Ванька с Валетом? — спросил Луза, опасливо глянув в сумеречную перспективу коридора.

— Если успеешь — зови меня. Но мне, кажется, что они уже погибли или ушли из дворца. Иначе тут бы еще вовсю поливали. А стреляют где-то далеко отсюда, и танки тоже не под самыми окнами ворочаются.

Я оставил Лузу на стреме, а сам перебрался в комнату, где Гребешок покуривал, освещая огоньком сигареты искаженную болью морду «джикея».

— Хай, Джек! — сказал я ему по-приятельски. — Зачем вы лазаете по чужим президентским дворцам, а? Своего, что ли, Белого дома не хватает?! Ну-ка, быстро: кому и что тут было нужно? Иначе будет больно — и никаких Женевских конвенций!