У наших соседей был большой двор с огородом, с грядками моркови и укропа и с кривобокой уборной в дальнем, заросшем репейником и крапивой углу. Около дома росли три высоких тополя; под ними, в тени на траве, стояли две врытые в землю скамейки и грубо сколоченный деревянный стол между ними. На стол я укладывал увесистого И.С.Тургенева, забирался коленями на скамейку и, уложив подбородок в ладони, читал Светке вслух.

Светка лежала на траве, смотрела в небо и ковыряла травинкой между зубами. Временами я переводил на неё взгляд, потому что тургеневские эпитеты имели к ней, по моему мнению, самое прямое отношение. А она закидывала ногу на ногу, подол её лёгкого платьица сползал с колен, и взгляду открывались бёдра, низ живота и сводивший меня с ума светлый пушок. Светку это не беспокоило. Я же, торопливо уводя глаза в книгу, долго не находил строку... наконец, вот оно, нужное место (персонажи играли в фанты),

"...опустил руку в шляпу, взял и развернул билет... Господи, что сталось со мною, когда я увидел на нём слово: поцелуй!

– Поцелуй!
– вскрикнул я невольно."

Голос мой дрогнул.

– Айда сюда!
– позвала Светка и погладила ладонью траву: - Притомился поди, передохни.

Я послушно сполз со скамейки, утвердился на затекших от долгого стояния в одном положении ногах, а взгляд неизменно натыкался на оголённые Светкины коленки. Я плюхнулся на землю. Над головой монотонно жужжали шмели и мухи.

– Давай целоваться.

Это был Светкин голос.

Вспомнить, что по этому поводу написано у И.С.Тургенева, мне не удалось. Пошевелил губами, но звука не получилось:

– Давай.

– Целуй, - сказала Светка.

Я повернул голову и чмокнул - наугад; попал в локоть. Было шершаво.

– Не так, - сказала Светка.
– Зажмурься.

На мои прикрытые веки надвинулась тень. По щеке щёкотно скользнула прядь Светкиных волос, сползла к шее, к плечу. Верхней губы коснулось Светкино дыхание. Оно пахло травой и простоквашей.

– Передай матери, - сказала Светкина бабушка, - продаём мы корову, хлопотное больно дело. Пущай теперь другое место ищет.

Она очень походила на Светку. Да и мама Светкина совсем ей как сестра была - молодая, красивая. Однажды у калитки я принял её за Светку, окликнул и только потом заметил, что она повыше дочери - шла на высоких каблуках, - и причёска у неё другая, шестимесячная.

Они жили втроём, три молодые женщины.

– Маме двадцать девять, - сказала Светка, - бабушке в том году будет сорок пять, мне - вот стукнет четырнадцать. Все у нас в роду молодые да ранние. Мужики только в дому не залеживаются. Хучь бы одного на всех. Сказала и засмеялась.

Молоко мы стали брать у Фарбманов. Они жили за городским парком, по Октябрьской. Мы и Светка - по Красноармейской, а Фарбманы по Октябрьской, это от нас минут двадцать ходу было.

К Светке я продолжал бегать - просто так, очень она мне нравилась.

– Айда на речку, - предложила Светка.

Плавать я не умел.

Песчаный, поросший редкими жёлтыми лютиками берег полого тянулся к воде. Противоположная сторона густо заросла ивами.

Песок уже нагрелся; он обжигал босые ступни. Солнечные лучи стекали по спине.

Светка, не замедляя шага, подошла к речке, шумно разбежалась и поплыла. Руки её не подымали брызг, волосы намокли и тянулись за похожей на поплавок головкой, быстро удалявшейся от меня.

– Плыви сюда!
– позвала Светка с другой стороны.

Она стояла, вылепленная из солнца. Мне видны были огненные капли на её руке и бедре, расплавленная струйка стекала по обращённой ко мне левой груди. Светка отжала платье, шагнула к кустам, расправила и набросила его на ветки, прогнувшиеся под тяжестью влажной ткани.

– Плыви сюда!
– опять позвала Светка и повернулась ко мне. Под её животом вспыхнул рой маленьких солнц.

...Как много я уже знал - в мои одиннадцать с половиной лет! В годы войны, которые отец провёл на фронте, мама всегда брала меня с собой в баню. В моей памяти запечатлелись мокрые, покрытые мыльной пеной, блестевшие в свете тусклых электрических лампочек, окутанные клубами пара бесстыдно распахнутые моему любопытному взору женские тела. Открывая для себя загадочную привлекательность противоположного пола, я в то же время познавал собственную суть, обнаруживал неведомый, волновавший меня - вполне мужской отклик на увиденное. Непонятно чего стесняясь, догадываясь о преступности мною творимого, я украдкой, будто нечаянно, дотрагивался до чужих женщин.

Гулко гудело пространство, из шаек выплескивалась вода, в воздух летели брызги, на мокрых скамейках сидели старухи и девочки, пожилые и молодые женщины, к большинству из них годами не прикасались мужчины; тут же у их ног вертелся маленький тощий мальчик с крикливо задранной писькой, а они горько смотрели на этот ранний требовательный зов мужской плоти и безнадежно, тоскливо шутили.

Война закончилась, вернулся с фронта отец; вскоре мы поселились в нашем четырёхметровом семейном склепе. На ночь громоздили на тумбочку табуретки и скамеечку, раскладывали на полу набитые соломой матрацы, готовили общую постель.