Спустился в ресторан - пообедать. Многолюдно, густо накурено, шумно. Посетители перекрикивают маленький странный оркестрик: аккордеон, скрипка, балалайка и мятые медные тарелки.

В центре зала, вокруг ряда приставленных один к другому столиков, расположилась компания. Речь держит пожилой человек, облачённый в вечерний костюм. Немецкий акцент.

– Уфажаю три человек на целый сфет: Адольф hитлер, Моше Даян и Сергей Есенин. Ja!
– Уронив стул, оратор вскорабкался на сцену, качнулся, но не упал, сунул ассигнацию аккордеонисту: - Spiel!
– и запел неожиданно высоким чистым голосом:

"Не шалею ни сову, ни клячу.

Всё про тётка спелый я блондин.

Уй вы, Таня, солодом охваченный!

Ja, ни пуду Польше." - Всхлипнул, взвинтил голос до пронзительности и прорыдал:

"Мало дынь!"

"Уедет, - подумал я.
– И песню увезёт с собой - вместе с надрывом и с дынями. Всю оставшуюся жизнь будет плакать и повторять: "Уй вы, Таня, солодом охваченный!.."

В Рудном я справился с делами за неделю; дальше мой путь лежал к станции Коршуниха-Ангарская, в город Железногорск-Илимский, на тамошний горно-обогатительный комбинат

Наш реактивный лайнер долетел до Новосибирска; громкоговорители сообщили, что ни Красноярск, ни Иркутск не принимают, да и этот аэропорт уже отказал в вылете - из-за нелётной погоды; поезд довёз меня до Братска, дальше - опять самолётом, маленьким, похожим на этажерку; мы поболтались-поболтались в непроглядной чёрной мути и совершили вынужденную посадку в каком-то очень таёжном, не обозначенном на карте месте.

Аэровокзалом служил сарай с перекошенной дверью. Допотопный автобусик протряс нас по раздолбанной улочке; вдоль неё тянулись кривобокие избёнки; наше транспортное средство дёрнулось, рыкнуло и остановилось у неожиданно строгого трёхэтажного строения, перед ним красовалась ухоженная клумба с цветами. Над входом две вывески:

ОФИЦЕРСКАЯ ГОСТИНИЦА

и

РЕСТОРАН "ЕРМАК"

Пока нас оформляли, я узнал из разговоров, что "за горой", которая на деле была холмом метров в 250-300 высотой, расположены военный городок, аэродром стратегического назначения, ракетная база и то ли лётное, то ли ракетное училище.Станция местного радиовещания и небольшой полулюбительский телецентр виднелись на поросшей редким леском вершине. За следующей "горой" протянулась "зона".

– Да их тута полным-полно! Почитай, за кажной "горой" по "зоне", махнула рукой полногрудая лет пятидесяти горничная, назвавшаяся Валентиной Ерофеевной.
– То "база", то "зона", то "зона", то "база" - по всей матушке-Сибири этого добра видимо-невидимо. Посторонним у нас вобше-то разрешается до одиннадцати, - предупредила она без всякого перехода.
– У нас тута с распорядком строго. Нашшот бабу привести - ни-ни, сразу участкового и протокол по месту работы. Да и нету их у нас, баб-то, одне курсанты да охвицера - служивые али семейные. Всех холостых девок курсанты поувозили. Только подрастёт, не успеет молоко на губах обсохнуть, сбегает раз-другой на танцы, и уже с пузом. Плохо с бабами у нас тута, глухота.

За окном лил дождь, временами сверкало, погромыхивало.

Валентина Ерофеевна закончила наводить в номере порядок, взбила подушку, налила из крана воды в графин.

– Ись подёшь?

– Не хочется. Помотало нас.

– Тады иди в холл, погляди телевийзер. Всё забава.

Шёл старый фильм про разведчиков. Показывали плохо, с перебоями, с треском. Потом видимость совсем пропала.

Я посидел, бессмысленно глядя на рябое мельтешенье на экране, поднялся, и тогда передо мной всплыло, прорисовалось удивительно ясное изображение лицо дикторши; она чётко произнесла:

– А сейчас, дорогие товарищи телезрители, вы увидите...
– и опять беспорядочные всполохи электрических разрядов.

Наваждение: Светка!

Номер телестудии продиктовала мне Валентина Ерофеевна. Я никак не мог запомнить, потом не мог набрать.

– Фу ты, криворукий какой!
– Горничная сама набрала для меня номер, поговорила в трубку.
– В афире она. Выйдет из афира, позвонит.

Светка позвонила.

– Тебя тута хотит один чернявый. Так себе, ничаво. Вот.
– Валентина Ерофеевна передала мне трубку.
– Накось, представься.

– Светка, - сказал я.
– Светка, айда завтра на речку.

– Ой, - ответила Светка и назвала меня по имени.

.......................................................................

– Всё равно ничего не видно, одни помехи. Атмосфера, - объяснила Светка.
– Круглый год у нас атмосфера. Сейчас закрою студию и вызову развозку. Жди, скоро приеду.

Она вошла в комнату - мокрая, перемазанная.

– Машина увязла, пришлось добираться вброд.
– Светка стянула обросшие грязью резиновые сапожки, сбросила на пол пальтецо, юбка тоже была мокрая, в глине.
– Два раза падала. Видишь?
– выставила ладони.
– Проверь воду в душе, у нас бывают перебои с горячей водой.

Горячая вода в душе была.

– Помоги мне раздеться, - сказала Светка.

Она совсем не изменилась. Даже не пополнела. Только стала пониже ростом. Или это я вырос.

.......................................................................

До места назначения я добрался через две недели с лишком: всё время лил дождь, стояла нелётная погода. Атмосфера...

Гудела центральная автобусная станция, сновали люди: входили, выходили, стояли, бежали, отставали, догоняли, продавали, покупали - всё это было не для меня, проходило стороной, существовало в ином измерении. Мы вышли из-под арки; я, наконец, опустил багаж, подавил в себе непонятное - волнение ли, потрясение или испуг, обернулся.