С трудом поднявшись на ноги, я рывком открыла дверцу машины. Замерзшая, мокрая, совершенно измученная, я была зла на саму себя. Разве рассказ Джека Лондона «Костер» не является обязательным чтением для живущих в горах детей? В нем речь идет о парне, который, невзирая на умные советы, пошел в тундру в жуткий мороз. Он замерз до смерти. Очень медленно. Подобная смерть не входила в мои планы.

Я вытащила из машины вездеходные ботинки, зашнуровала их непослушными пальцами в мокрых перчатках, нацепила свои длинные и легкие норвежские лыжи, сунула почту в рюкзак, закинула его за спину и съехала к задней двери. Зачем я вообще полезла за этой почтой? Она спокойно могла бы полежать в ящике до утра.

Телефон зазвонил вновь, когда я, сбросив лыжи, распахнула дверь и вместе с кучей снега почти свалилась вниз по ступенькам, ведущим в мою уютную подземную крепость. По крайней мере, она была уютной, когда неделю назад я уезжала отсюда.

Я зажгла свет и увидела обледеневшее окно и морозные узоры на зеркалах и застекленных фотографиях, навевающие воспоминания о «Докторе Живаго». Беззлобно обругав про себя моего экономного хозяина, который выключил отопление в мое отсутствие, я скинула мокрые ботинки, шагнула на восточный ковер, расстеленный на полу просторной гостиной, и нырнула в разбросанные по полу подушки в поисках телефона.

Лучше бы я вообще не поднимала трубку: звонил мой драгоценный папаша Огастус.

— Куда ты пропала? — были первые слова, слетевшие с его языка. — Мы с Грейс едва не сошли с ума, пытаясь найти тебя. Где ты была?

— Каталась с горок и играла в снежки, — ответила я, откидываясь на подушки и прижимая плечом трубку к уху. — Я решила, что вечеринка закончилась. А что, разве еще чем-то угощали?

Расстегнув промокшие насквозь брюки, я попыталась стащить их с себя, пока не заработала воспаление легких в этом ледяном погребе — или, вернее сказать, в промозглом склепе.

— Твое чувство юмора, как обычно, в лучшем случае неуместно, — холодно проинформировал меня Огастус. — А возможно, ты просто не умеешь оценивать ситуацию. Почему ты так внезапно исчезла после оглашения завещания? Мы пытались дозвониться тебе в отель, и нам сообщили, что ты уехала рано утром. Но мы с Грейс, как только услышали содержание завещания, разумеется, сразу дали согласие на пресс-конференцию.

— Пресс-конференцию?! — удивилась я, резко поднимаясь с подушек.

Я старалась удерживать трубку около уха, пока сдирала с себя промокшую куртку и стаскивала свитер, но мне удалось расслышать лишь последние слова Огастуса:

— … должны тоже принадлежать тебе.

— Что должно принадлежать мне? — уточнила я и, энергично растирая руками покрывшееся мурашками тело, встала и потащилась прямо с трубкой к камину.

Я успела подсунуть сосновые шишки и бумажную растопку под сложенные в камине поленья, когда Огастус наконец соизволил ответить:

— Естественно, рукописи. Всем известно, что Сэм унаследовал очень ценные рукописи. Но после смерти Эрнеста никто не мог найти Сэма. Он ведь как сквозь землю провалился. Когда я пытался поговорить с тобой об этом сложном деле за ужином после похорон, ты почему-то ускользнула от обсуждения. Однако сейчас, когда стало известно, что ты не только главная, но и единственная наследница Сэма, дела, естественно, принимают несколько иной оборот.

— Естественно? — нетерпеливо спросила я, поджигая растопку и с облегчением увидев, что пламя сразу начало разгораться. — Я не имею ни малейшего представления, о каких рукописях ты говоришь!

Что за странность! Какими бы ценными ни были эти рукописи, с чего бы вдруг отец, склонный делать тайну из любого пустяка, дал согласие на пресс-конференцию? Это было более чем подозрительно.

— Ты хочешь сказать, что ничего о них не знаешь? — не своим голосом спросил Огастус. — Это просто невероятно, учитывая, что этим делом заинтересовались «Вашингтон пост», лондонская «Таймс» и «Интернешнл гералд трибюн»! Конечно, мы ничего не смогли им сказать, поскольку у душеприказчика рукописей нет, а ты тоже исчезла в неизвестном направлении.

— Может, ты все-таки просветишь меня, пока я не замерзла до смерти, — сказала я, стуча зубами от холода. — Что за рукописи оставил мне Сэм… Хотя дай-ка я сама попробую угадать. Неужели письма Фрэнсиса Бэкона к Бену Джонсону с признанием того, что Бэкон и правда сочинил все пьесы за Шекспира, как все мы давно подозревали?

К моему удивлению, Огастус не пропустил удар.

— Они гораздо более ценные, чем то, о чем ты говоришь, — сообщил он. А уж мой отец отлично осознавал значение слов «ценный» и «ценности». — Как только ты узнаешь что-нибудь о них, а в этом я не сомневаюсь, — продолжал он, — немедленно свяжись со мной или с нашими адвокатами. По-моему, ты не в состоянии сама оценить положение, в котором находишься.