Овсянникова, послушав буквально пару минут, при этом лицо ее не менялось и сохраняло презрительно-осуждающее выражение, отключила телефон и положила его в карман. Это был хороший, дорогой телефон, и она обращалась с ним бережно. Быть может, даже бережнее, чем с собственной «толстокожей» дочерью, подумалось вдруг Мыльникову. Надо же, позвонить ей и задать такой вопрос… Ночью! А может, дочь уже спала? Ничего себе «толстокожая», примчалась к матери в Переделкино под впечатлением от услышанного…

– Значит, так. В двух словах. Женщина обвиняла мужчину в том, что он живет за ее счет, что он неблагодарный, что она из-за него испортила себе жизнь, а мужчина называл ее старой обезьяной и всячески унижал… Он обзывал ее такими словами, что его, как выразилась моя дочь, невозможно было не убить…

– Спасибо вам большое, вы нам очень помогли, – произнес Митрофанов, понимая, что они еще больше отдалились от разгадки этого дела.

– Да, вы нам очень помогли, – поддакнул ему Мыльников, и мужчины переглянулись.

– Она старше его, намного… Но не могли же они убить друг друга, ведь так? На месте преступления не обнаружено оружия… Значит, во время ссоры присутствовал кто-то третий, кто был на стороне одного из ссорящихся, либо существует какая-то другая причина убийства, которая нам пока неизвестна… Но то, что был третий, я думаю, не вызывает у вас сомнения.

Овсянникова, красивая хрупкая женщина с умными глазами, понимая, что лишь смущает следователей своим присутствием, пожала плечами и, пробормотав: «Надо бросать курить», запахнула поплотнее свою меховую курточку и легко сбежала с крыльца.

Приход Луки удивил Гусева, но еще больше его потряс уход Туманова. Они выпили по рюмке водки и еще ничего не успели сказать друг другу, как раздался этот звонок, после которого Лука побледнел, извинился и буквально выбежал из квартиры. Лука был человеком непростым, со множеством тайн, как всегда думал о нем приземленный бизнесмен Гусев, о его доброте, граничащей с глупостью, ходили легенды. Он вкладывал свои деньги в самые немыслимые проекты, один из которых принес ему целое состояние: художественный фильм с оригинальным сюжетом, замешанным на чертовщине в прямом смысле этого слова, где снимались никому не известные тогда молодые актеры, да и режиссер был скандальный, на него уже давно никто ничего не ставил, так, юродивый, такой же, как и сам Лука… И вот, поди ж ты, этот проект сначала вернул вложенные в него деньги, а потом, когда картину показали в Европе, а затем, с помощью, правда, хорошей, умелой и дорогой рекламы, и в Америке, стал приносить невиданные сборы…

И все равно, несмотря на то что Лука так быстро ушел, Гусев был благодарен ему за неравнодушие, за то, что навестил его, и за тот взгляд, который сказал Гусеву, что еще не все потеряно, что он не один и жизнь продолжается… Взгляд, который лечит. Гусев слышал о недавней болезни Луки, да и многие слышали, но никто почему-то не стремился ему помочь. Говорили, что у Туманова депрессия, как осложнение после воспаления легких, или обыкновенная простуда, перешедшая в туберкулез… Много чего говорили, даже про СПИД вспомнили, но никто не проведал. И не потому, что все, кто знал его, такие черствые и неблагодарные. Знали, что у Луки целый штат сотрудников, которые просто так никого в дом не пустят… Хотя некоторые поговаривали и другое: мол, на время болезни он вообще всех прогнал, захотел остаться один… Словом, странноватый этот Лука, но Гусев был бы счастлив иметь такого друга.

Лука ушел, и Гусев снова остался один на один со своим горем. Веру, его сестру, застрелили. И кто? Та же самая гадина, что убила ни в чем не повинных женщин. И ведь знал, подлюга, что у Верочки с собой деньги. Но как он мог об этом узнать? Как? Кому она могла об этом сказать? Может, тому своему любовнику, с которым время от времени встречалась? Но Лука не знал ни его фамилии, ни адреса, ничего!

В письменном столе в комнате сестры он нашел записную книжку, свидетельствующую о личной жизни женщины или, вернее, об отсутствии таковой.

В записной книжке сестры оказались кулинарные рецепты да номера телефонов того окружения Гусева, которым он жил и любой из которых мог понадобиться ему в любую минуту… Вера, помимо няньки, домработницы и повара, была еще и его личным секретарем. Кто в этом виноват? Может, сам Гусев? Так построил свою жизнь, что без Веры не мог прожить ни одного дня. Превратил ее в свою служанку, рабыню… Но ей, похоже, нравилась такая жизнь… Следователь намекнул на отношения, которых не могло быть… А что, если Вера испытывала к нему страсть? Смешно? Нелепо и глупо. Этот следователь просто не знал Веру, не понимал, что и между братом и сестрой могут быть нежные и доверительные отношения и что сестра может сама, добровольно служить своему брату и радоваться его успехам, как и своим… Или Гусев чего-то не понимает? И что со стороны эта дружба выглядела неестественной? Так, может, и Наташа невзлюбила Веру с самого начала потому, что ревновала его к Вере да боялась открыто признаться ему в этом? И правильно сделала, что боялась и ничего такого не сказала, иначе был бы скандал и они бы непременно расстались. Он бы не допустил, чтобы Наташа, женщина, к которой он уже начал привязываться и которую, пусть даже и смутно, но видел в роли своей жены, попыталась опошлить его отношения с сестрой. И она, понимая это, ничего не сказала, намекнула просто, что Вера будет мешать им, как третья лишняя. Он знал, что Наташу задержали. Он сам таким образом отвечал на вопросы следователя, что ее не задержать не могли: с его слов получалось, что смерть Веры была ей на руку. Что, избавившись от сестры жениха, которая испытывала к Наташе ярко выраженное неприязненное чувство, она тем самым устранила последнее препятствие к браку. И хотя Мыльников понимал, что Наташа вряд ли имеет отношение ко всем этим убийствам (во всяком случае, в те дни, когда было совершено два первых убийства – Музруковой и Капковой, – Гусев вместе с Наташей гостил у своего школьного приятеля в Киеве, а это железное алиби), все равно поместил ее в камеру предварительного заключения. Они оба, Мыльников и Гусев, словно поняли друг друга без слов и допустили эту меру единственно как терапевтический метод по отношению к зарвавшейся молодой хищнице. Жестоко? Да, жестоко. Но чем дольше Наташа там находилась, тем больше остывал к ней Гусев: Вера, даже мертвая, продолжала удерживать его от опрометчивого шага… Он не должен жениться на Наташе.

Так кто же знал, что у Веры с собой пятьдесят тысяч долларов, деньги, которые Гусев дал ей, чтобы она окончательно расплатилась за однокомнатную квартиру? Как кто? Люди, которые ждали от нее этих денег и знали, что она должна к ним прийти… Но Вера убита из того же оружия, что и те пять кассирш… Значит, это один и тот же убийца, и фирма, торгующая квартирами, здесь совершенно ни при чем. Вера или поделилась этой информацией с близким человеком, которому предельно доверяла, или кто-то услышал, узнал об этом совершенно случайно. Но как это может быть случайно, если в этой истории все неслучайно?! Все крутится вокруг Гусева: фирмы, которые были ограблены убийцей кассирш, принадлежат ему, в каждую из них он вкладывал деньги. Это его грабили… А потом вот убили и ограбили его родную сестру. Может, у него есть личный враг? Но кто? Мыльников тоже спрашивал его об этом, но Гусев лишь пожимал плечами. Он не знал своего врага, если он у него и был. И вообще он, Гусев, здесь ни при чем… Какому-то мерзавцу пришла в голову мысль убивать кассирш и грабить сейфы, и этот человек имеет какое-то отношение ко всем этим фирмам, скорее всего, даже он работник одной из них, тихий и незаметный, которого они все, эти бедные женщины, знали в лицо… Но кто? Кто-о-о?!