– Вы ли это, Брокен?
– вскричал он.
– Возможно ли?..

– Да, князь, это я.

– Представьте себе: меня уверил приятель мой, Вольский, который вовсе не лгун, что вы умерли в Пари же...

– На эшафоте?
– прервал барон с улыбкою.

– Да, да! Он божился, что видел сам своими глазами...

– Как мне отрубили голову?

– Да! Он рассказывал, что вас казнили в один день с Сент-Жюстом и Робеспьером.

– Скажите пожалуйста!

– И что, взойдя на эшафот, вы очень долго разговари вали с народом.

– Вот уж этого я не помню.

– Ну, можно ли так сочинять?

– Почему ж сочинять? Это правда.

– Как правда?

– Да, мне точно отрубили голову, но, к счастью, я по пал на руки к хорошему доктору: он меня вылечил.

– Что за вздор!

– Право, так.

– Вы вовсе не переменились, барон.

– Да, князь, я люблю по-прежнему быть вежливым и скорее солгу сам, чем скажу о другом, что он лжет, а особливо если говорю с его приятелем.

– Какой оригинал этот барон, - сказал хозяин.
– Не угодно ли вам в бостон с дамами?
– продолжал он, подавая мне карту. Я отказался. Через полчаса в гостиной стало тесно; но скоро все пришло в надлежащий порядок: партии состави лись, по всем углам гостиной начали козырять, и сам хозяин сел играть в пикет с одним напудренным эмигрантом, у которого в петличке висел орден святого Людовика. Надежда Васильевна пригласила в диванную остальных гостей, то есть меня, Закамского, барона, князя и двух молодых дам, из которых одна была мне знакома. Я хотел сесть подле нее на диване, но хозяйка обогнала меня.

– Садитесь здесь, против нас, - сказала она, показывая на большие вольтеровские кресла. Барон расположился подле меня, а князь и Закамский на другом конце дивана.

– Я надеюсь, Александр Михайлович, - сказала Дне провская, - мы часто будем вас видеть. Я почти всегда дома, мое здоровье так расстроено, и если вас не пугает общество больной женщины...

– Которая одним взглядом может дать жизнь и отнять ее, - прервал князь.

– Ox!
– шепнул Закамский. Обе гостьи взглянули друг на друга и улыбнулись.

– Скажите мне, Александр Михайлович, - продолжала хозяйка, не обращая никакого внимания на Двинского, вы постоянный здешний житель?

– Я был им до сих пор, Надежда Васильевна, но, мо жет быть, скоро мне должно будет ехать в деревню, на свою родину...

– Так вы нас покидаете?..

– Что ж делать! У меня есть обязанности.

– Обязанности?..

– Не верьте ему!
– прервал барон.
– Это совершенно зависит от него.

– Вы ошибаетесь, барон, - подхватил князь, - это могло зависеть от него прежде: он еще не был знаком с Надеждою Васильевною, но теперь... Днепровская взглянула так ласково на князя, что, верно, он подумал про себя: что это как женщины капризны! Ну, чем этот комплимент лучше прежних?

– Ах, здравствуйте, Андрей Семенович!
– сказала хозяйка, привставая.
– Давно ли приехали в Москву, надолго ли? Этот вопрос был сделан худощавому старику, который вошел в диванную. Несмотря на большой красный нос, черты лица его были довольно приятны, а в веселой и даже несколько насмешливой улыбке, заметен был ум и природная острота. Он был в немецком кафтане старого покроя, в шелковых чулках, в башмаках с пряжками, в рыжеватом парике с длинным пучком и держал в руке толстую камы шовую трость с золотым набалдашником.

– Здравствуйте, матушка Надежда Васильевна!
– ска зал этот гость, целуя руку хозяйки.
– Вчера только приехал из Калуги и за первый долг поставил явиться к вам. Здравствуйте, сударь, Василий Дмитриевич! продолжал он, кланяясь Закамскому.
– Сердечно радуюсь, что вижу вас в добром здоровье. Хозяйка села подло нового гостя и стала с ним разговаривать, а князь, наклоняясь к Закамскому, спросил его вполголоса:

– Из какой кунсткамеры вырвался этот антик с красным носом и длинным пучком?

– Это деревенский сосед мой, Лугин, - отвечал Закамский, - весьма хороший и, не прогневайся, очень умный и просвещенный человек.

– Уж и просвещенный!

– Может быть, не по-твоему, князь, но ведь это еще вопрос нерешенный: в том ли состоит просвещение, чтоб беспрестанно кричать о нем или молча любить его. Знать наизусть имена всех хороших и дурных французских писате лей, уметь при случае говорить обо всем и носить костюм своего времени - конечно, все это самые верные признаки просвещения, однако ж поверь, мой друг, можно и донашивая платье своего отца и не зная, что Дорат писал дурные стихи, а Прудон дурные трагедии, быть очень почтенным дворянином, хорошим помещиком и даже, как я имел уже честь докладывать вашему сиятельству, весьма просвещенным человеком.

– Что, Василий Дмитрич, - сказал Лугин, обращаясь к Закамскому, - вы совсем сделались москвичом, вовсе нас забыли и заглянуть в Калугу не хотите.

– Все не сберусь, Андрей Семенович.

– Скажите лучше, охоты нет. Видно, Москва-то вам больно приглянулась.

– Поживите с нами годик-другой, Андрей Семеныч, так она, может быть, и вам полюбится. Право, Москва старушка добрая, немножко сплетница, любит иногда красное словцо отпустить, прикинуться француженкой, позлословить все так! Но где найдете вы более гостеприимства, ласки, радушия?..