– Все это ничего не доказывает, барон, но если б в самом деле я имел несчастье понравиться Днепровской...

– Несчастье!..

– То уж, конечно, не я стал бы искать случая с нею встретиться. ~ Ну, - прервал барон, - на вашем месте француз был бы гораздо вежливее. Теперь я вижу, вы настоящий русский.

– И вовсе не жалею об этом.

– Как жалеть! Вы, я думаю, этим гордитесь!
– На смешливый тон барона зацепил за живое мое национальное самолюбие.

– Да, барон, горжусь!
– сказал я.
– И что тут странного? Я уверен, вы также любите свое отечество.

– Отечество? Какое?

– А разве у вас их два?

– Может быть, и больше. Да что такое отечество? Оте чество умного человека там, где ему хорошо. Я покраснел от досады.

– Если это справедливо, барон, - сказал я, помолчав несколько времени, - то вы заставите меня ненавидеть ум.

– Полноте, что вы! Ему, бедному, и от глупцов поряд ком достается! Да скажите мне, что такое отечество? Ваши приятели, друзья? Вы их можете иметь везде. Родные? Да от них иногда не знаешь, куда деваться. Вот, например, князь Двинский хочет уехать из Москвы оттого, что у него здесь двое дядей, три тетки и пятнадцать кузин. Итак, ваше отечество - земля, на которой вы живете? Поздрав ляю! Следовательно, вы должны любить голые степи, всегда непостоянную погоду, вьюги, снежные бугры, мороз в три дцать градусов. Ведь все это ваше отечество? Конечно, о вкусах спорить нечего; быть может, вам очень приятно зи мою отмораживать нос, не сметь летом выехать в дорогу без шубы, в мае месяце любоваться на голые деревья, а в августе на желтые листья - все это прекрасно, но за что ж вы обязаны любить это даже и тогда, когда вам это не нравится? Уж не потому ли, что вы имели несчастье родиться в России, а не в Италии? Так не смейтесь над камчадалом, если он предпочитает всем ароматам Востока запах вонючей рыбы и не хочет никак променять свою землянку на ваши мраморные палаты. На этот раз красноречивые софизмы барона не сделали на меня никакого впечатления.

– Ваше определение совершенно несправедливо, - ска зал я.
– Перенесите всех русских с их нравами, языком, обычаями и верою в другую часть света, и она сделается моей родиною. Следовательно, я признаю отечеством не зем лю, не поля, не леса, не реки, а это собрание людей, которое мы называем народом и который я люблю потому, что он исповедует одну со мной веру, говорит одним языком, повинуется одной власти, потому что его слава и могущество веселят, а бедствия и унижение сокрушают мое сердце. Приятелей и друзей можно найти везде - это правда, но найду ли я на чужой стороне людей, с которыми провел всю жизнь мою, которых дружба ко мне началась с самого ребячества, с которыми я могу и на краю гроба вспоминать о своей молодости. Не все дяди и тетки надоедают своим племянникам. Князь Двинский хочет бежать из Москвы от своих родных, а я убежал бы для того, чтоб навсегда остаться жить вместе с моими. Вы все, господа иностранцы, говорите только о наших ледяных степях, как будто бы у нас, кроме льда и степей, ничего нет, вы думаете, что мы круглый год живем по уши в снегу. Конечно, большая часть России не может похвалиться своим климатом, однако ж и у нас солнышко иногда проглядывает и розаны цветут не в одних оранжереях. Отморозить нос точно так же неприятно, как и задохнуться от жары, но я думаю, никто не обязан находить это хорошим, никто не заставляет англичан любить их вечные туманы, римлян заразительный воздух их окрестностей, неаполитанцев разрушительные извержения Везувия, испанцев нестерпимый летний зной, а жителей Перувии беспрерывные землетрясения и ураганы. Они точно так же на это жалуются, как мы жалуемся на свои вьюги и морозы.

– С тою только разницей, - прервал барон, - что у них есть вознаграждения: у одних роскошная природа, у других науки, художества, просвещение, но там, где все сряду дурно...

– То есть у нас?

– Я не виноват, Александр Михайлович, что сами от кликнулись. Да к тому же я повторю только слова ваших единоземцев. Я тысячу раз слышал это не только за грани цею, но даже здесь, в Москве, и могу вас уверить, что это говорят не мужики, не безграмотные, а люди воспитан ные...

– Иностранцами! Да, барон, к несчастью, это правда, я сам встречал людей, из которых одни не хотят, а другие не смеют сказать доброго слова о своем отечестве, их так запугали, бедняжек, что они не верят собственным своим чувствам и даже не смеют наслаждаться, если предмет или причина этого наслаждения не привезена из чужих краев, а родилась и образовалась в их отечестве.

– Так что ж?
– сказал с насмешливою улыбкою барон.
– Вы, русские, народ набожный и, может быть, делаете это по чувству смирения.

– Нет, барон! Чувство, которое мертвит и убивает воз никающий талант, обдает холодом пламенную душу художника и поэта, это чувство не может проистекать из чистого источника. Безотчетное пристрастие ко всему иноземному, желание не быть, а казаться только просвещенным, глу пость и невежество - вот основные причины этой явной несправедливости, не всех - боже сохрани от этого! но, к сожалению, весьма многих, ко всему тому, что принадлежит нам - нам одним - без всякого раздела с другими народами.

– Послушайте, Александр Михайлович, - сказал барон.
– Вы человек умный, образованный, так с вами говорить можно. Ну, будьте справедливы, скажите, что ж такое принадлежит вам одним?.. Старые предрассудки, ненависть к просвещению, фанатизм, суеверие... Эти слова возмутили мою русскую душу: в ней пробу дились чувства справедливости и негодования, усыпленные сладкими речами барона.

– Вы ошибаетесь, - сказал я, - мы ненавидим не про свещение, а то, что вы называете просвещением, мы не вос станем против законной власти, не превращаем публичных танцовщиц в богинь разума, церквей в конюшни и театры, не хвастаемся своим безверием, не стараемся закидать грязью небеса - нет, барон! Благодаря бога, народ русский верует, народ русский любит царей своих! Он верит, что всякая власть от господа, потому что верит словам Спасителя. Лицо моего гостя вытянулось на целый аршин. Я про должал.

– Да, барон! Мы не покинули еще старой привычки, в радости благодарить бога, в горе прибегать к нему с мо литвою, мы думаем, что без религии нет просвещения, и, несмотря на пример вашей просвещенной Франции, уверены, что не палачи, а одно время и общее мнение могут иско ренять предрассудки. Если все это, барон, по-вашему, невежество, так дай бог, чтоб мы его никогда не променяли на ваше просвещение. В жару разговора я не замечал, что барон совсем изме нился в лице: глаза его сверкали, но щеки были так бледны, и все черты выражали такое тревожное, болезненное состояние, что я испугался.

– Вы, кажется, нездоровы?
– вскричал я.
– Что с вами?

– Ничего!
– прошептал барон, закрывая платком ли цо.
– Пройдет!.. Я вижу, мне должно непременно пустить кровь... Вот и прошло!.. Знаете что, Александр Михайло вич? Будемте вперед говорить о чем-нибудь другом: от этих философических диспутов у меня всегда кровь бросается в голову. Да и к чему нам спорить? У каждого свой взгляд: вы видите вещи одним образом, я другим. Ну что? Скажите мне: вы решительно не едете со мною к Днепровской?