– Что, Александр Михайлович, - сказал Луцкий, по дойдя ко мне, - что пишут тебе из деревни? Здорова ли твоя невеста?

– Невеста!
– подхватила Днепровская.

– А вы этого не знали, Надежда Васильевна? Александр Михайлович помолвлен.

– Здравствуй, Яков Сергеевич!
– закричал хозяин, входя в диванную.
– Здравствуй, друг сердечный! продолжал он, обнимая Луцкого.
– Извини, что я не прислал сказать тебе - сам хотел приехать. Ну что, как ты находишь Нади-ну? Ей воды, кажется, помогли? Да что это, Наденька, тебе опять дурно? Ты так бледна, мой друг!.. Что это такое?.. В другой раз сегодня.

– Нет, я чувствую себя хорошо, - сказала Днепровская.

– То-то хорошо! Ох эти балы!.. Ну, Яков Сергеевич, расскажи-ка мне, что ты без нас делал? Как поживаешь? Да пойдем в гостиную: здесь тесно. Хозяин увел с собою Луцкого.

– Вы помолвлены, Александр Михайлович?
– сказала Днепровская.
– Можно ли спросить - на ком?

– На Марье Михайловне Белозерской.

– Дочери вашего опекуна? Я думала, что она еще ре бенок.

– Да! Она очень молода.

– А, понимаю! Эта свадьба по расчету? "И по любви", - хотел я сказать громко, во услышанье всем, но проклятый язык мой как будто бы не хотел по вернуться.

– Да это так и быть должно, - продолжала Днепров ская.
– В ваши года можно жениться только по каким-ни будь семейным причинам... Впрочем, это может быть и по страсти... Вы, верно, влюблены?

– Мы росли и воспитывались вместе.

– Я не о том вас спрашиваю... Вы очень любите вашу невесту?

– Как родную сестру, - отвечал я, стараясь не покрас неть. Вот уж эта вторая ложь была гораздо хуже первой, она как тяжелый камень легла мне на душу. "Так зачем же вы солгали?" - спросят меня читатели. Зачем? Вот то-то и дело, что мы, господа мужчины, почти все такие же кокетки, как и женщины. Мы часто желаем нравиться не потому, что любим сами, а из одного ничтожного самолюбия. В женщинах мы называем это самолюбие кокетством и ужасно на него нападаем, а сами... Да что и говорить! мы и в этом отношении ничем их не лучше. Конечно, не всякий из' нас, любя искренно одну, уверять в том же станет другую, но также и не всякий решится сказать прекрасной женщине, особливо если она смотрит на него ласково: "Да, точно! Я люблю, но только не вас!" Мой разговор с Днепровскою не долго продолжался: к нам в диванную пришла музыкантша-графиня, которая кончила свою партию в рокамболь. Она завладела хозяйкою, потом разговор сделался общим, и, когда все пошли ужи нать, я уехал потихоньку домой.

V

ВЕЧЕР У БАРОНА БРОКЕНА

На другой день, вспоминая об этом вечере, я решительно был недоволен самим собою. "Что за вздор!
– думал я, стараясь как-нибудь себя оправдать.
– Неужели мне должно объявлять всякому, что я влюблен в Машеньку? Пусть ду мают себе, что я люблю ее просто как родственницу, что нужды до этого, когда в самом-то деле я не променяю ее на тысячу Днепровских... Однако ж какие прекрасные глаза у этой Надины!.. Какая очаровательная улыбка!.. Ах, Машенька, Машенька! Как я люблю тебя!.. Да! Эта Дне провская очень мила... чрезвычайно мила!.. Она вовсе не пара своему мужу. Неужели в самом деле барон прав?.. Не может быть!.. Нельзя ж с первого раза... нет, нет... я даже и нравиться не хочу никому, кроме Машеньки... Ну, а если это правда?.. Боже сохрани!.. Конечно, я могу пред ложить ей мою дружбу... дружбу!.. Ну да... как будто бы нельзя быть другом женщины, потому что она хороша со бою?.. А если эту дружбу назовут другим именем? Если вздумают сказать... Нет, нет... всего лучше, не стану к ним часто ездить... вот так, один или, много, два раза в месяц; буду обращаться с ней очень вежливо, очень холодно... А надобно сказать правду, она необыкновенно любезна!.. Эх, боже мой! Зачем барон познакомил меня с этим Днепровским! Барон, как видно, был очень легок на помине: он вошел в мою комнату.

– Что с вами сделалось вчера?
– спросил я моего гостя.

– Так, кровь бросилась в голову: это часто со мной случается. Ну что? Как вы провели ночь? Я не спрашиваю, что вы видели во сне...

– Право, ничего.

– Неужели? И вам ни разу не приснилась Днепровская?

– Ни разу.

– Жестокий человек!

– Эх, полноте, барон!

– Как полноте? Что вы? Да это ни на что не походит! Вот месяца через два я позволяю вам не видеть ее во сне, но теперь, при самом начале романа...

– Да с чего вы взяли?..

– С чего? Спросите об этом у Двинского. Бедный малый в отчаянии, вы его совсем раздавили, уничтожили... Одна ко ж послушайте: если вы не видели Днепровской во сне, так не хотите ли с нею наяву сегодня отобедать?

– Нет, барон: я не могу сегодня.

– Так завтра?

– И завтра нельзя.

– Когда же вам будет можно?

– Право, не знаю. Может быть, недели через две.

– Через две недели?.. Скажите мне, Александр Михай лович, что это уж так водится у вас в России?

– Что такое?

– Да то, что если молодой человек понравится пре красной и милой женщине, то не он, а она должна искать случая с ним видеться.

– Вы шутите, барон!

– Право? А если я докажу вам, - продолжал барон, подавая мне письмо, которое я сообщил уже моим читателям в конце первой части моего рассказа.
– Вы знаете этот почерк?

– Нет. ~ Так я вам скажу: это писано рукою Днепровской, и, чтоб вы не могли сомневаться в истине моих слов, прочтите его. Ну, - прибавил барон, дав мне время прочесть письмо, - что вы скажете теперь?

– Ничего. Если это письмо точно писано Днепровскою, то почему ж вы думаете, что тот идеал...

– С которым она третьего года встретилась на большой дороге?
– подхватил барон.
– Кажется, Днепровская гово рила с вами вчера при мне об этой встрече?

– Все это быть может, - прервал я, - но это было давно, она была тогда почти ребенком и, вероятно, теперь думает не то, что думала прежде.

– Да, это заметно, - сказал барон с насмешливою улыб кою.
– Она почти упала в обморок, когда вас увидела, ко нечно, оттого, что ваша наружность не сделала на нее ни какого впечатления. Она во весь вечер смотрела только на вас и говорила только с вами, вероятно, потому, что вы вовсе ей не понравились...