Индейцы стали бить в свои тамтамы и танцевать под их звуки воинственные пляски под звездами Запада».

Хэнк с удивлением следил за ними. Получается, что одна какая-то дрянная побасенка может отвлечь маленьких разбойников на целый день и даже вечер. Ложась спать, они не могли говорить ни о чем, кроме индейцев, буйволов и тропы войны.

На третий день Хэнк проснулся от ужасающего грохота. Теодор взял железный чайник, накрыл его какой-то тряпкой, перевернул вверх дном и бил по нему ботинком.

– Какого черта ты делаешь?

– Моя – Великий Вождь Огненные Волосы! Моя – на тропе войны. – Мальчик изо всей силы заколотил по своему барабану. – Моя любит свой тамтам.

Через мгновение Лидия испустила истошный вопль. Хэнк уже понял, что только девчонки способны на такого рода звук, как будто с них и правда сдирают кожу живьем.

Хэнка подбросило. В одну секунду он перепрыгнул через всю комнату. Лидия рыдала, ее плечи вздрагивали, так что он с трудом разобрался, в чем дело.

– Моя коза! Бедное Опровержение!

– Кто ее так обкорнал? Теодор! – завопил Хэнк и схватил мальчугана.

– Моя – Великий Вождь Огненные Волосы! Моя снял скальп. – Теодор надулся от важности и бил себя кулаком в костлявую грудь.

– Кажется, ты хочешь быть Великим Вождем Огненный Зад.

– Ты же говорил, что не бьешь детей.

– Это было четыре дня назад. С тех пор я передумал.

В ответ Теодор задумчиво покусал губу. Хэнк принялся смотреть на него в упор, чтобы заставить поверить в то, что он говорит серьезно.

– Чем ты это сделал?

– Ножницами.

– Давай их сюда.

Для ребенка, который остриг козу маникюрными ножницами так, что этого никто и не заметил, Теодор двигался что-то поразительно медленно, со скоростью времени, текущего в камере узника. Он копался в карманах, вынимал оттуда бесчисленные раковины, камешки, куски цветного стекла, выудил веревку, кусок панциря краба, и наконец появились забавные маленькие ножнички, ручки которых были сделаны в виде птичек. Хэнк нахмурился.

– Где ты их взял?

Теодор упорно смотрел вниз, на свои босые ноги.

– Лиди нашла их в корзине с шитьем.

– Пойди верни их и извинись перед сестрой.

Мальчик неохотно пошел в тот угол, где тихонько плакала сестра.

– Извини, Лиди, возьми, пожалуйста, – протянул он ей ножницы.

Девочка – не глядя – протянула руку, взяла предмет раздоров и снова обняла козу за остриженную шею.

– А теперь иди – встань в угол и стой там, пока я тебе не разрешу выйти. Да смотри не вертись. Понял?

Опустив голову и еле переставляя ноги, наказанный отправился в угол.

Когда на четвертый день на горизонте наконец показалось солнце, Хэнк вдруг совершенно ясно осознал, что ни черта не смыслит в воспитании детей.

Два дня спустя Маргарет впервые вышла из домика на волю. Правда, она сидела на пляже в тени самодельного зонтика из бамбука и бананового листа, защищаясь от жгучих солнечных лучей. Лидия и Аннабель играли с песчаными крабами в нескольких метрах от нее. Аннабель, переваливаясь, бегала за ними и за сестрой, радуясь, когда Лидии удавалось накрыть какого-нибудь руками.

Детский крик нарушил тишину. Теодор все еще играл в индейцев и изображал кого-то из великих вождей.

Каждый день Хэнк учил Теодора плавать, час или два они плескались в бассейне у водопада, а потом приходили на пляж и начинали развлекаться, играя с большими волнами.

Мальчик пробежал мимо Маргарет. На нем были надеты мужские купальные трусы, которые они нашли в одном из баулов. Они, естественно, были очень велики мальчику и спускались почти до середины икры, но Теодору они все равно очень нравились. Паренек с силой колотил руками по воде, обдавая все и всех фонтаном брызг.

В этот момент из-за дюны показался Хэнк. Его свободная, от бедра, походка опять привлекла внимание Маргарет. Хэнк, чтобы плавать, очень коротко обрезал свои штаны, в которых он бежал из тюрьмы, и сейчас стоял неподалеку от нее с обнаженным торсом. Хэнк смотрел, как резвится Теодор, а Маргарет, инстинктивно зажав рот рукой, разглядывала спину Хэнка, всю в рубцах и багровых шрамах. Это были те самые метки кнута, которые видел Теодор. Маргарет знала, что не должна выказывать ни сострадания, ни жалости: гордость Хэнка не позволит принять их.