Катюша разговаривала мало, больше улыбалась.

Не то - Елизавета.

Собственная коммунальная площадь Елизаветы находилась неподалеку, две остановки троллейбусом либо одна автобусом, и все, что делалось и происходило в этом пространстве - в каком доме, в каком подъезде не работает лифт, кто кому побил морду, кто с кем разошелся-сошелся, кто у кого на руках помер или помирает, кто избит, а кто убит, - ее память все это держала полгода цепко и только по истечении этого срока начинала от себя факты отпускать.

Последней информацией Елизаветы Второй была байка про старика из высотки по улице композитора Гудкова, 6: старик пенсию получал минимальную, жил на свете неизвестно как и сколько времени, а потом пустой холодильничек разломал, слепой телевизор разбил, рваный ковер разорвал еще и все это - хлесь!
– из окна выбросил. И сам - хлесь!
– туда же... Дочка с сыном до тех пор от отца скрывались, а тут прибежали холодильник с телевизором делить, подушку с матрацем делить - ничего нет, все на тротуар выброшено, а с тротуара прибрано прохожими...
– А тебе, Костенька, - сказала Елизавета, - и пожаловаться не на что. Старость твоя человеческая. То есть помрешь ты как человек.
– Не жалуюсь...
– ответил Бахметьев К. Н.
– Ты у меня молодец из молодцов! Слушать Елизавету ежедневно и подолгу было Бахметьеву К. Н. в тягость. Но приходилось. К тому же Бахметьев К. Н. сознавал, что, если она здесь, значит, ее нет там, на коммунальной жилплощади, а этим он приносит удовольствие многим той площади жителям.

Еще Елизавета Вторая была политиком, она вела два списка: 1 - со всеми обещаниями президента страны, и 2, в котором должны были отмечаться обещания выполненные. В списке 2 был заголовок и ничего больше, Елизавета говорила: исполнение обещаний, едва только они объявлены по ТВ, тут же становятся государственной тайной и оглашению не подлежат. Еще Елизавета вела запись курсу отечественного, доперестроечного рубля. Вела по хлебу: до перестройки батон стоил шестнадцать копеек, нынче - тысячу рублей. Елизавета брала самописку, брала бумажку, тщательно делила одно на другое, получала цифру 6250, а затем и выше. Это - по хлебу. По колбасе, по молоку, по спичкам и аспирину получалось еще и еще выше.
– Правительственный обман! У-у-у... рыком рычала Елизавета Вторая.
– Столь обманное правительство должно сидеть в тюрьме. Должно и должно! Пожизненно!

– А когда так - кто нами руководить будет? Хотя бы и тобой - кто?спрашивал Бахметьев К. Н.

– Пускай из тюрьмы руководят. Пока другие, нетюремные, не обнаружатся - пускай эти, из тюрьмы! Почему-то женщины не играют в домино, - думал Бахметьев К.Н.- Играли бы - тогда и Елизавета Вторая лупила бы костяшками во всю силенку, главное же - была бы спикером в политических дворовых дискуссиях трех высоток на улице композитора Гудкова.

Случались дни, когда Елизавета Вторая не приходила и предупреждала заранее: Завтра - митинг протеста! Буду занята! Митинги протеста влияли на нее положительно, давление у нее понижалось кровяное, она рассказывала, как и что на митинге было, сожалела, если не было столкновений с милицией, и готовила Бахметьеву К. Н. праздничный кисель из молока. Кушая кисель, Бахметьев К. Н. спрашивал: - И что это, Елизавета Вторая, как в действительности получается: все женщины старшего поколения в большинстве своем - сталинистки? Как так?

– Кто это все?
– возмущалась Елизавета.
– Объясни? Кого ты столь произвольно зачисляешь во все?

– Кого по телевизору показывают, тех и зачисляю!
– уклонялся Бахметьев К. Н. ( он безусловно причислял к сталинисткам, к женщинам старшего поколения, Евгению Кротких и Елизавету Вторую).

Если митингов долго не происходило, Елизавета протестовала единолично: разбрасывала по полу всяческую одежку-обувку, книжки, кастрюльки, газетки, сваливала набок стулья, а столик переворачивала кверху ногами, садилась на пол посередине, размахивала руками, хваталась за голову, почти что рвала на себе но все-таки не рвала - реденькие волосенки и что-то выкрикивала, что-то от кого-то решительно требовала, обвиняя в предательстве.

Бахметьев спрашивал:

– Что это значит, Елизавета Вторая?

– А это значит - бардак! Или - непонятно?

– Для чего?
– Для того, что бардак происходит во всей действительности! А когда так- пускай он и вот здесь происходит, не хочу я обманывать собственную душу! Пускай другие обманывают! Пускай моя собственная душа уясняет, какая обстановка происходит в стране!
– Хватит, Елизавета Вторая! Честное слово - хватит!
– Нет и нет - не хватит! Все честные люди должны активно протестовать как один! А ты нашелся защитник, засранный адвокат нашелся - молчал бы уж! Это же надо - молчать обо всей происходящей подлости! Кто тебе платит за твое молчание? ЦРУ платит? Признавайся публично: кто? cколько?

– Чего привязалась? Собственные шарики растеряла, а ко мне привязывается! Ну конечно, после подземной Воркуты ему все ладно, все сойдет - и бескормица, и разврат, и ночные казино, и дачные дачи министров-банкиров, и спекуляции, и грабеж народа, - ему после того все на свете ничего!

Тут снова следовал перечень того, что Бахметьеву К. Н.
– ничего, тут и черный вторник был, и бензиновый четверг, и расстрел Белого дома. И прорыв нефтепровода в Республике Коми. Проклятущий этот Бахметьев уже все прошел под конвоями и при ученых собачках, вволю насиделся в карцере - и вот теперь доволен-довольнешенек, что нынче на свободе помирает!

– А - я?
– криком кричала Елизавета Вторая.
– Я под конвоем ни разу в жизни при Сталине не находилась, я жалованье при нем каждый последний день месяца как часы получала, я снижение цен на продукты питани тоже каждый месяц в собственном бюджете отмечала, поэтому мне нынешн подлость окончательно поперек горла! Хоть в петлю лезь! У-у-у, падлы! И ты с ними рядышком - демократ Бахметьев! Глаза на такого не глядели бы!

– Я не демократ. Я раком больной - разные вещи. Разные!

– Ты больной не один. Вас, таких, до Москвы раком не переставишь! При Сталине невиновных стреляли, верно, а почему нынче-то виновных ласкают: воруй еще и еще?! И должности им дают? Научились откупаться, да? В те времена этакой науки в помине не было. Убийцы в подъездах и где угодно людей убивают, ровно кроликов, а кто убивает - ни одного не поймают, не судят! Жертвы ГУЛАГа счетом считаются, а сколько людей нынче мафиозно постреляно, экологически погублено учета никакого! Скоро уже больше, чем сталинских репрессированных, будет жертв! У-у-у, падлы! Товарищ Сталин за один только Чернобыль скольких бы пострелял, никому бы неповадно было еще и еще взрываться, - а нынче?! Мне, Константин Николаич, в одно окошечко посветило: цена бы на какой-то продукт снизилась! Преступников какая-никакая комиссия, комитет какой-нибудь поймал бы? За ваучеры свои что ни что, а я вдруг бы получила бы? Нет, не светит, и ты, Костя, единственно что правильно делаешь- это помираешь. Притом как человек! В собственной квартире- это раз. Племянничек тебя по высшей категории иждивенчествует. Вот какие тебе и нынче вышли льготы - ты, поди-ка, и не мечтал? Это - два! Я тебе завидую! У меня перспективы нет.
– Я не мечтал!
– признавался Бахметьев К. Н.
– Нет, не мечтал.