Вспять пошел, к амбарам. А там и кожевня подле. Никого, один лишь замчище на двери. Вновь топор выручил. К скоморохам кинулся, от цепей отковал - и в боярский сад. Вначале в лесах укрывались, зверя били да сил набирались. Потом на торговый путь39 стали выходить, купчишек трясти. Веселые в город засобирались, посадских тешить. Наскучила лесная жизнь. Уговаривал в Дикое Поле податься - не захотели. "Наше дело скоморошье, на волынке играть, людей забавить. Идем с нами". "Нет, - говорю, - други, не по мне веселье. На Дон сойду". Попрощался, надел нарядный кафтан, пристегнул саблю - и на коня. На Ростов поскакал, да вот к Багрею угодил.

– На Ростов? Ты ж в Поле снарядился.

– А так ближе, Васюта. Лесами идти на Дон долго, да и пути неведомы. А тут Ростов миную - и в Ярославль.

– Ну и что? Пошто в Ярославль-то?
– все еще не понимая, спросил Васюта.

– На Волгу, друже. Струги да насады до Хвалынского моря40 плывут. Уразумел?

– А ведь верно, Иванка, так гораздо ближе, - мотнул головой Васюта.

– Лишь бы до Самары добраться, а там до Поля рукой подать... Идем дале, Васюта.

Поднялись и вновь побрели по дороге. Верст через пять лес поредел и показалась большая деревня.

– Деболы, - пояснил Васюта.

С древней, замшелой колокольни раздавался веселый звон. Васюта перекрестился.

– Седни же Христос на небо вознесся. Праздник великий!

Вошли в деревню, но в ней было пустынно и тихо, бегали лишь тощие собаки.

– А где же селяне?

– Аль запамятовал, Иванка? В лесок уходят... Да вон они в рощице.

Иванка вспомнил, что в день Вознесения мужики из Богородского шли в лес; несли с собой дрочену, блины, лесенки, пироги с зеленым луком. Пировали там до перетемок, а затем раскидывали печево: дрочену и пироги на снедь Христу, блины - Христу на онучи, а лесенки - чтоб мирянину взойти на небо. Девки в этот день завивали березки. Было поверье: если венок не завянет до Пятидесятницы41, то тот, на кого береза завита, проживет без беды весь год, а девка выйдет замуж.

Дошли до березняка, поклонились миру.

– Здорово жили, мужики.

Мужики мотнули бородами, а потом обернулись к дряхлому кудлатому старику в чистой белой рубахе. Тот поднял голову, глянул на парней из-под ладони и слегка повел немощной трясущейся рукой.

– Здорово, сынки. Поснедайте с нами.

Мужики налили из яндовы по ковшу пива.

– Чем богаты, тем и рады. Угощайтесь, молодцы.

Парни перекрестили лбы, выпили и вновь поясно поклонились. Трапеза была скудной: ни блинов, ни дрочены, ни пирогов с луком, одни лишь длинные тощие лесенки из мучных высевок, хлеб с отрубями, капуста да пиво.

– Знать, и у вас худо, - проронил Иванка.
– Сколь деревень повидал, и всюду бессытица.

– Маятно живем, паря, - горестно вздохнул один из мужиков.
– Почитай, седьмой год голодуем.

– А что ране - с хлебом были?

– С хлебом не с хлебом, а в такой затуге не были. Ране-то общиной жили, един оброк на царя платили. А тут нас государь владыке Варлааму пожаловал. Вконец забедовали. Владычные старцы барщиной да поборами замучили. Теперь кажный двор митрополита кормит.

– И помногу берет?

– Креста нет, парень. Четь хлеба, четь ячменя да четь овса. Окромя того барана дай, овчину да короб яиц. Попробуй, наберись. А по весне, на Николу вешнего, владычную землю пашем. И оброк плати и сохой ковыряй. Лютует владыка. Вот и выходит: худое охапками, доброе щепотью.

– Нет счастья на Руси, - поддакнул Васюта.

– Э-ва, - усмехнулся мужик.
– О счастье вспомнил. Да его испокон веков не было. Счастье, милок, не конь: хомута не наденешь. И опосля его не будет. Сколь дней у бога напереди, столь и напастей.

– Верно, Ерема. Не будет для мужика счастья. Так и будем на господ спину гнуть, - угрюмо изрек старик.

– Счастье добыть надо. Его поклоном не получишь,- сказал Болотников.

– Добыть?
– протянул Ерема, мужик невысокий, но плотный.

– Это те не зайца в силок заманить. Куды не ступи - всюду нужда и горе. Продыху нет.

– Уж чего-чего, а лиха хватает. Мужичьего горя и топоры не секут, ввернул лысоватый селянин в дерюжке, подпоясанной мочальной веревкой.

– А ежели топоры повернуть?

– Энта куды, паря?

Болотников окинул взглядом мужиков - хмурых, забитых - и в глазах его полыхнул огонь.

– Ведомо куда. От кого лихо терпим? Вот по нам и ударить. Да без робости, во всю силу.

– Вон ты куда, парень... дерзкий, - молвил старик. И непонятно было: то ли по нраву ему речь Болотникова, то ли нелюба.

Ерема уставился на Иванку вприщур, как будто увидел перед собой нечто диковинное.

– Чудно, паря. Нешто разбоем счастье добывать?

– Разбоем тать промышляет.