А Федотка, гикнув, пошел уже вприсядку. Однако вскоре выдохся, побагровел; выпрямившись, смахнул пот со лба, часто задышал. Варька же продолжала плясать, глядела на Федотку насмешливо, с вызовом.

– Устарел, милок, - хихикнул Евстигней.
– Ступай, Варька, буде.

– Ай, нет, погодь, девка!
– взыграла гордыня в Федотке.

Кушак тяжело, с глухим металлическим звоном упал на пол. Заходили половицы под ногами, трепетно задрожали огоньки сальных свечей в медных шандалах13.

Евстигнея осенила смутная догадка:

"Кушак-то едва не с полпуда... Деньгой полнехонек".

Тело покрылось испариной, взмокло, пальцы неудержимо, мелко задрожали. Сунул руки под стол, но мысль все точила - липкая, назойливая:

"Рублев двести, не менее. А то и боле... А ежели и каменья?"

Голова шла кругом. Глянул на мужиков, те сидели хмурые и настороженные, будто веселье Федотки было им не по душе. Унимая дрожь, придвинулся к мужикам, налил в пустые чарки.

– Чего понурые, крещеные? Аль чем обидел вас?

– Всем довольны, хозяин.

– Так пейте.

– Нутро не принимает.

– Нутро?.. Да кто ж это на Руси от винца отказывался? Чудно, право. Да вы не робейте, крещеные, угощаю. Хоть всю яндову. Чать, мы не татары какие... Да я вам икорочки!

Захлопотал, засуетился, но мужики сидели, словно каменные - суровые, неприступные, чарки - в стороны.

– Ну да бог с вами, крещеные. Неволить - грех.

Махнул рукой Варьке. Та кончила плясать, села на лавку. Грудь ее высоко поднималась.

Федотка уморился, но, крутнув черный с проседью ус, глянул на застолицу победно.

– Знай наших!

Опоясал себя кушаком, плюхнулся подле Варьки, сгреб за плечи, поцеловал. Варька выскользнула, с испугом глянула на Евстигнея. Но тот не серчал, смотрел ласково.

– Ниче, Варька, не велик грех. Принеси-ка нам наливочки. Уж больно Федот лихо пляшет.

– Люб ты мне, хозяин.

Облапил Евстигнея, ткнулся бородой в лицо.

– Радение твое не забуду. Мы - народ степенный, за нами не пропадет. Дай-кось я тебя облобызаю.

Евстигней не отстранился, напротив, теснее придвинулся к Федотке, задержал руку на тугом кушаке.

"Нет, не показалось. С деньгой, с большой деньгой".

– А вот и наливочка. Пять годков выдерживал. На рябине. Изволь, милок.

– Изволю, благодетель ты мой. Изволю!

Федотка, покачиваясь, жег глазами Варьку.

– Смачна, лебедушка, у-ух смачна!

– Да бог с ней. Выпьем, милок. И я с тобой на потребу души.

– Любо. Пей до дна, наживай ума!

Опрокинул чарку, обливая вином рубаху, и тут уж вовсе осоловел. Глуповато улыбаясь, отвалился к стене, зевнул.

– А теперь почивать, милок. Уложу тебя в горнице. Там у меня тепло, сказал Евстигней. Но один из мужиков, приземистый и щербатый, замотал головой.

– С нами ляжет. Тут места хватит да и нам повадней.

– Как угодно, крещеные... Варька! Кинь мужикам овчину.

Федотка шумно рыгнул, сонные глаза его при виде Варьки ожили. Поманил рукой.

– Сядь ко мне, лебедушка... Пущай без овчины спят, не велики князья... Куды?

– Придет сейчас, милок, - успокоил Евстигней, вновь подсаживаясь к Федотке.
– А может, наверх, в горенку? Варька устелет.

– Варька?.. Айда, хозяин.

Евстигней подхватил Федотку под руку и повел было к лесенке, но перед ним тотчас возник щербатый мужик.

– Тут он ляжет, хозяин.

Ухватил сотоварища за плечо и потянул к лавке. Но Федотка оттолкнул щербатого.

– Уйди, Изоська!

Щербатый не послушал, упрямо тащил Федотку к лавке.

– Нельзя тебе одному, Федот Назарыч. Тут ложись, а наверх не пущу.

– Это ты кому? На кого горло дерешь?!
– глаза Федотки полыхнули гневом.
– На меня, Федота Сажина?.. Прочь, Изоська!

И щербатый, насупившись, отступил.

В горнице темно, лишь перед киотом мерцает, чадя деревянным маслом, синяя лампада, бросая на лики святых багряные отблески.

– У тебя тут, как в погребе, хозяин... Не вижу, - пробормотал Федотка.

Евстигней нащупал на поставце шандал, запалил свечу от лампадки; повернувшись к Федотке, указал на широкую спальную лавку, крытую бараньей шубой.

– Вот тут и почивай, милок... Сымай кафтан. Давай помогу.

Федотка, икая и позевывая, повел мутными глазами по горнице.