– Где девка?.. Пущай девка придет.

– Пришлю, милок, пришлю... Сымай лапотки...

Федотка сунул кушак под изголовье и тотчас повалился, замычал в полусне:

– Девку, хозяин... Лебедушку.

Евстигней задул свечу и тихо вышел из горницы. Минуту-другую стоял у низкой сводчатой двери. Федотка невнятно бубнил в бороду, а потом утих и густо захрапел. Евстигней перекрестился.

"Все... слава богу. Токмо бы не проснулся... Помоги, господи".

Сняв со стены слюдяной фонарь, спустился в подклет. Мужики, задрав бороды, лежали на лавках.

– Как он там?
– спросил Изоська, недружелюбно скользнув по Евстигнею глазами.

– Почивает, милок. После баньки да чарочки сон сладок. Да и вам пора.

Вышел из прируба. На улице черно, ветрено, сыро. Дождь, крупный и холодный, хлестнул по лицу. Евстигней запахнул кафтан и побрел к воротам. Поднял фонарь - караульный пропал.

"Опять дрыхнет, нечестивец. Послал господь дозорного".

– Гаврила!

– Тут я, - послышался голос с повети.
– Зябко. Плеснул бы для сугреву.

– Ужо плесну.
– Евстигней приблизился к дозорному, покосился на дверь подклета, зашептал.
– Ступай к мужикам. Глаз не спущай. Чую, лихие людишки. Особливо тот, с рябой рожей... А Федотку не ищи. У меня в горнице.

– В горнице?.. Так-так, - крякнув, протянул Гаврила.

– Пистоль заряжен?

– Не оплошаю.

– Ну-ну, - мотнул бородой Евстигней и тихо шагнул к подклету.

ГЛАВА 3

ЛАРЕЦ

Ермила зло замахнулся на боярского сына.

– Четвертовать его, атаман. Чалого посек, дружка верного. Я с ним пять налетий по Руси бродяжил.

Выхватил саблю, ощерился.

– Цыц! Сам казнить буду.

Багрей подтолкнул боярского сына к волчьей клети, Голодная стая рвала на куски Прошкино тело.

Багрей широко перекрестился.

– Упокой, господи, новопреставленного раба божия.

Боярский сын отвернулся. Атаман шагнул к детине, тяжело ухватил за плечи и вновь повернул к клети.

– Страшно?.. Разуй зенки, разуй! Не вороти морду.

– Кат!
– хрипло выдавил боярский сын, и глаза его яро блеснули.

– Не по нутру? Ишь ты. Я тобой еще не так потешусь, гостенек ты мой желанный... Ермила! Тащи его в избу.

Боярского сына поволокли в атаманов сруб, толкнули на лавку.

– Стяни-ка ему покрепче руки... А теперь уходи, Ермила. Говорить с гостеньком буду.

Багрей замкнул дверь на крюк, сел против узника, положив топор на стол. Долго молчал, теребил дремучую бороду. Наконец вымолвил тихо:

– Ну здорово, страдничек. Привел господь свидеться.

Боярский сын не отозвался, но что-то дрогнуло в его лице. Багрей скинул личину.

– Не признал, Ивашка?

Глаза детины широко раскрылись.

– Мамон!
– глухо выдавил он, приподнимаясь на лавке.

– Не чаял встретить?.. Гляди, гляди. Давненько не виделись. Где же тебя носило? Почитай, год прятался. Молчишь? Я-то думал в степи подался, а ты тут, в лесах шастаешь.

Иванка пришел в себя. Проглотив комок в горле, зло произнес:

– В вотчине мужиков мучил и тут катом обернулся. Ох, и паскудлив же ты, Мамон. Жаль, не удалось тебе башку смахнуть.

– А я везучий, Ивашка. Ни царь, ни сатана мне башку не смахнет. А вот дьяволу я еще послужу, послужу, Ивашка! Люблю топором поиграть.

– Убивец, тьфу!

– Плюй, Ивашка, кляни, Не долго тебе осталось. Хватит, погулял по белу свету.

– Червь могильный, душегубец!

– Вестимо, Ивашка, душегубец. Топор мне брат родной, а плаха сестрица. Люблю людишек потрошить. Я ж у Малюты Скуратова14 в любимцах ходил. Небось слышал? Горазд был на топор царев опричник, ух, горазд!

– Нашел чем похваляться. Кат!

– Кат, Ивашка, злой кат. Вот так и князь меня величал. Никак, по нраву я был Андрею Андреичу.

– Чего ж от него сбежал? Кажись, в узде он тебя не держал, усмехнулся Болотников.

– Э-эх, Ивашка, младехонек ты еще. У меня с Телятевским особая дружба. Вот и пришлось в леса податься. Тут мне вольготней, я здесь царь лесной.

Подошел к поставцу, налил в кубки вина.

– Хошь выпить? Я добрый седни. Винцо у меня знатное. Борису Годунову в дар везли, а я перехватил гостей заморских. Поднесу, Ивашка.

– Из твоих-то рук!

– Рыло воротить?

Прищурился, вперив в Болотникова тяжелый взгляд.

– Гордыни в тебе лишку. А чем чванишься? Смерд, княжий холоп! Я из тебя спесь вытряхну, живьем буду палить. В адских муках сдохнешь.