Затрещали ворота. Евстигней, поняв, что лихие вот-вот окажутся на дворе, шагнул ближе, окликнул осекшимся голосом:

– Кто будете, милочки?.. Я щас.

– А-а, проснулось, красно солнышко.

– Скоморохи мы, впущай! Скрозь промокли.

Евстигней шагнул еще ближе.

– Ай проманете, милочки. Не скоморохи.

– Ну-ка сыпь ему в ухи, ребятушки!

На какой-то миг все смолкло, но затем дружно загудели дудки и волынки, загремели тулумбасы19. И вновь наступила тишина.

– А лиха не будете чинить?
– вновь недоверчиво вопросил Евстигней.

– Как приветишь, хозяин. Да впущай же!

– Щас, милочки, щас, родимые.

Откинул засов, и тотчас перед ним вздыбился, рявкнув, матерый медведь. Евстигней ошалело попятился. "Помилуйте, крещеные!" - хотелось ему выкрикнуть, но язык онемел.

– Да ты не пужайся, хозяин. Он у меня смирный, - прогудел из калитки могутный детина.

Двор заполнился пестрой, крикливой толпой, которая разом повалила в подклет. К Евстигнею шагнул Гаврила.

– Тут их боле двух десятков. Куды эту прорву?

Евстигней, приходя в себя, буркнул, утирая со лба испарину:

– Эк ночка выдалась... Поглядывай, Гаврила.

В подклете опасливо глянул на зверя; тот топтался в углу. У медведя подпилены зубы, сквозь ноздри продето железное кольцо с цепью, которую придерживал вожак - рыжий, большеротый мужик в армяке.

Скоморохи кидали сырую одежду на лавки, весело гомонили, обрадовавшись теплу.

– Покормил бы, хозяин, - сказал вожак.

– С каких шишей, милочки? Сам на квасе.

– Поищи, хозяин. Нам много не надо. Хлеба да капустки - и на том спасибо.

– Бесхлебица ныне. Голодую.

Вожак повернулся к ватаге.

– Слышали, веселые? Оскудел хозяин. Ни винца, ни хлеба. Не помочь ли, сирому?

– Помочь, помочь, Сергуня!

– А ну глянем, веселые. Ломись в подвалы!

К Евстигнею подскочил Гаврила, пистоль выхватил. Но Евстигней дернул его за рукав, поспешно закричал:

– Стойте, стойте, милочки!.. Пошто разбоем? Чай, не басурмане какие, так и быть поднесу. Найду малу толику.

– Вот это по-нашему. Неси, хозяин!

Ватага уселась за столы, а Евстигней поманил Гаврилу.

– Помогай, милок.

– А Варька? Подымусь, кликну.

– Не, пущай носа не кажет. Ох, разорят меня, нечестивцы. Эку ораву накормить надо.

Вздохнул скорбно, однако и снеди принес, и медку бражного поставил.

"Хоть бы так обошлось. Народ лихой. В соседней вотчине, чу, боярские хоромы порушили, животы пограбили, а боярина дегтем вымазали - да в кучу назема. Уж не те ли самые? Упаси, господь!"

Слушал, поддакивал, ходил со смирением. Раза два поднимался наверх, ступал к горнице, ловил ухом богатырский храп.

"Крепок на сон Федотка. Изрядно винца-то хлебнул, вот и сшибло".

Веселые начали укладываться на ночлег; валились на пол, заполонив подклет. Вожака Евстигней позвал наверх.

– В горнице-то повадней будет, милок. Тут, правда, у меня мужичок проезжий. Вишь, как разливает. Поди, не помешает?

– Мужик-то? Чудишь, хозяин. Наш Филипп ко всему привык, - Сергуня широко зевнул и повалился на лавку, Сыто, размеренно молвил: - Толкни на зорьке.

Евстигней вышел из горницы и столкнулся в дверях с Федоткиными мужиками.

– А нам куды? В подклете ступить негде, - сказал Изоська.

Евстигней малость подумал и ткнул перстом себе под ноги.

– Вот тут и заночуем. И я с вами. Щас овчину брошу. Ладно ли?

Мужики согласно мотнули бородами: и Федотка рядом, и хозяин с ними.

Евстигней поднялся, когда загуляла заря и робкий свет пробил сумрак сеней. На дворе горланили петухи.

"Пора вожака подымать, неча дрыхнуть".

Сергуня вставал тяжко, зевал, тряс головой.

– Чару бы, хозяин.

– Налью, милок, налью.

Опохмелившись, Сергунй спустился в подклет, принялся расталкивать ватагу.

– Вставай, веселые. В путь!

Снялись быстро, знать, и впрямь торопились.

– Прощевай, хозяин. Добрые мы седни, порухи чинить не будем. Не поминай лихом, - молвил на прощание Сергуня.

– С богом, с богом, милочки.

Когда вымелись со двора, спросил Гаврилу:

– С чего бы им поспешать? Не ведаешь, Гаврила?