– Глянь, робя! Татары за Дон повалили!
– прокричал, стоявший рядом с родниковским атаманом, высоченный казак Юрко.

– Куды это они?.. Нешто на Москву?
– недоуменно вопросил Деня.

– А все туды, - хмыкнул поднявшийся на стену дед Гаруня.
– Переплывут и встанут.

– Пошто?

– Аль невдомек, дурья башка? Чтоб от подмоги нас отрезать. Вдруг с Волги голытьба придет, тут ее татары и встретят. Охомутали нас, Денька. Теперь держись!

– Уж не струхнул ли, дед?
– подтолкнул старика Секира.

– Я те струхну!
– осерчал Гаруня.
– Ты еще у матки в подоле не лежал, а я уже с татарином бился. Одна степь знает, сколь я поганых посек. А на тебя ишо погляжу, каков ты казак.

– Погляди, погляди, дед. У меня тоже сабля не заржавеет, - весело молвил Секира.

Этот чернявый, длинноусый казак никогда не унывал, был весел и беззаботен; ничто не могло привести казака в кручину: ни голодные годы, ни лютые зимы, когда приходилось ночевать прямо в стылой, продуваемой всеми ветрами степи, ни горячая степная жара, когда нещадно палило солнце и мучила жажда, ни злая татарва, то и дело набегавшая на городки и станицы. Славный казак Секира!

– А струги-то не зря упрятали, - произнес Васюта, посматривая на левый берег Дона, усеянный ордынцами.

– Не зря, станишники. Сейчас поганым их только и не хватает, - молвил Емоха, поводя длинным горбатым носом.

Вокруг Раздор на много верст чернели круглые войлочные шатры и кибитки; из стана врагов доносились резкие, гортанные выкрики тысячников, сотников и десятников, ржание коней, глухие удары барабанов; развевались татарские знамена из белых, черных и пегих конских хвостов, прикрепленных к древкам копий, установленные над шатрами темников и тысячников; дымились десятки тысяч костров, разнося по степи острые запахи жареного бараньего мяса и конины.

– Махан26 жрут, погань!
– сплюнул Емоха.

– А че им? У крымцев табунов хватает. Вишь, сколь нагнали. До зимы не прижрать, - молвил Степан Нетяга.

– И баранины у татар вдоволь, - вздохнул, любивший сладко поесть, могутный и грузноватый Нечайка.

– И вшей-паразитов у каждого по арбе, - в тон ему произнес Устим Секира, сложив руки на груди и покачивая по-бабьи головой.

Казаки загоготали, и этот неожиданный смех несколько растопил в их сердцах тоскливую настороженность.

До самого вечера простояли донцы на стенах, но орда так и не ринулась на приступ.

"Странно. Татары обычно нетерпеливы, они не любят мешкать у крепостей. Эти же почему-то выжидают. Но чего? Подхода новых туменов? Но тут и без них вся степь усеяна. Пожалуй, на каждого казака по десятку ордынцев придется. Тогда почему ж не лезут?" - раздумывал Болотников, прислонившись спиной к затинной пушке.

Со стен никто не уходил: татары иногда штурмовали крепости и ночью. Вечеряли прямо на помосте; хлебали из медных походных казанов мясную похлебку, прикусывая жесткими сухарями и лепешками; жевали вяленую и сушеную рыбу, запивая квасом. Ни браги, ни пива, ни водки в баклажках не было. Атаманы особо наказали:

– О хмеле забыть, как будто его и на белом свете нет. Пьяная башка в сече помеха. Басурманин ужом вьется и коршуном кидается, глаз да глаз за ним. А кто наказ сей нарушит, тому после боя чары не давать.

И казаки не пили, ведали: слово атамана крепко, да и кругом заповедь установлена. Переступишь - ни царь, ни бог тебе не поможет. А какой же казак без горилки?

За стенами, в черной ночной степи, пламенели бесчисленные языки костров, озаряя кроваво-багровым светом холмы и равнину. Отовсюду слышались зурны и воинственные песни татар, они плясали вокруг костров, размахивая кривыми саблями.

– Тешатся, сукины дети!
– процедил сквозь зубы Емоха. Ему, горячему и зачастую необузданному, не терпелось кинуться в самую гущу врагов.

– Копье им в брюхо!
– воскликнул Нагиба.

– Дубину на бритую голову!
– густо пробасил могутный Нечайка.

И тут понеслось: издевки, проклятия и непотребный мат, на который способны только казаки. Крик и гвалт стоял над крепостью.

Татары смолкли. Утихли зурны, прекратились пляски, несколько сотен ордынцев вскочили на коней и осыпали башни и стены стрелами; но стрелы не долетали: водяной ров отодвинул татар от крепости.

Брань и насмешки казаков усилились. Устим Секира поднялся с помоста на самый верх стены и велел подать факел.

– Пошто те, Устюха?
– вопросил Нечайка.

– Надо, коль прошу. Не мешкай!

Нечайка протянул другу горящий факел, но тот замотал чернявой головой.

– Ты мне на верху надобен. Лезь сюда!

Нечайка послушно полез.

– А теперь попроси казаков утихнуть. Глотка у тебя звериная - ори!

И Нечайка заорал:

– Эгей, донцы-станишники! Уйми мат!