А было то в крещенье господне. В избу влетел бобыль Афоня, хихикнул:

– Умора, парень, ей-бо!.. Отец-то где?

– Соседу сани ладит. Ты чего такой развеселый?

– Ой, уморушка!
– вновь хихикнул Шмоток и, сорвав с колка овчинный полушубок, швырнул его Иванке.
– Облачайся, парень. Айда со мной.

– Куда, Афоня?

– На гумно. С тобой мне будет повадней.

– Пошто на гумно?
– недоумевал Иванка.

– Седни же крещенье. Аль забыл? Девки ворожат, а парни озоруют. Облачайсь!

– А ты разве парень?
– рассмеялся Иванка, натягивая полушубок.

– А то нет, - лукаво блеснул глазами Афоня и дурашливо вскинул щепотью бороденку.
– Я, Иванушка, завсегда млад душой.

Вышли из избы, но только зашагали вдоль села, как Афоня вдруг остановился, хохотнул и шустро повернул вспять ко двору. Вернулся с широкой деревянной лопатой.

– А это зачем?

– После поведаю. Поспешай, Иванушка.

Село утонуло в сугробах. Надвигалась ночь, было покойно вокруг и морозно, в черном небе ярко мерцали звезды. Афоня почему-то повел Иванку на овин старца Акимыча, самого усердного богомольца на селе. Шмоток мел полой шубейки снег и все чему-то посмеивался.

...После обедни в храме Покрова жена послала Афоню к бабке Лукерье.

– Занедужила чевой-то, Афонюшка, - постанывая, молвила Агафья. Добеги до Лукерьи. Авось травки иль настою пользительного пришлет. Спинушку разломило.

Афоня вздохнул: идти к ведунье ему не хотелось. Жила бабка на отшибе, да и мороз вон какой пробористый.

– Полегчает, Агафья. Погрей чресла на печи.

– Грела, Афонюшка, не легчает.

– Ну тады само пройдет.

– Экой ты лежень, Афонюшка. Ить мочи нет. Сходи, государь мой, Христом-богом прошу!

– Ну, коли богом, - вновь вздохнул "государь" и одел на себя драную шубейку.

По селу шагал торопко, отбиваясь от бродячих собак. Псы голодные, злые, так и лезут под ноги.

Вошел в Лукерьину избу. Темно, одна лишь лампадка тускло мерцает у божницы. Снял лисий треух, перекрестился.

– Жива ли, старая?

Никто не отозвался. Уж не почивает ли ведунья? Спросил громче, вновь молчание. Пошарил рукой на печи, но нащупал лишь груду лохмотьев.

"Никак, убрела куда-то", - решил Афоня и пошел из избы. Открыл разбухшую, обледенелую дверь, постоял на крыльце в коротком раздумье и тут вдруг услышал голоса. К избе кто-то пробирался.

– Мы ненадолго, бабушка. Нам бы лишь суженого изведать.

"Девки!.. К Лукерье ворожить", - пронеслось в голове Афони, и по лицу его пробежала озорная улыбка. Вернулся в избу и сиганул на печь.

Девок было трое. Вошли, помолились, чинно сели на лавку.

– В поре мы, матушка Лукерья, - бойко начала одна из девок, дородная и круглолицая.
– Поди, женихи придут скоро сватать, а женихов мы не ведаем. За кого-то нас батюшка Калистрат Егорыч отдаст?

"Приказчиковы девки, - смекнул Афоня.
– То Меланья, чисто кобылица, уж куды в поре".

– Так, так, девоньки, - закивала Лукерья.
– О молодцах затуга ваша.

Девки зарделись, очи потупили.

– Скушно нам, постыло, - горестно вздохнула вторая девка.
– Хоть бы какой молодец вызволил.

"А то Аглая. Девка ласковая и смирная".

– В затуге живем, матушка Лукерья. Осьмнадцатый годок, а жениха все нетути. Каково?

"Анфиска. Эта давно на парней зарится. Бедовая!"

– Добро, девоньки, поворожу вам.

Лукерья зачерпнула из кадки ковш воды, вылила в деревянную чашку, бросила в нее горячих угольев да горсть каши.

– Ступайте ко мне, девоньки. Опускайте в чашу косы... Да не все разом, а по одной.

Первой опустила косу Меланья.

– Быть те ноне замужем. Вишь, уголек в косу запал.

– Ой, спасибо, матушка! В поре я, - рухнула на колени крутобедрая девка.

– В поре, дева, в поре, - поддакнула Лукерья.
– Жди молодца. А топерича Аглаха ступай.

И Аглахе, и Анфиске наворожила бабка женихов. Девки возрадовались, принялись выкладывать на стол гостинцы.

– А богаты ли женихи-то?
– выпытывала Меланья.

– На овин надо идти, девоньки.

– Пошто, матушка Лукерья?

– К гуменнику, девоньки. Он вам все и обскажет. Гуменник-то в эту пору по овинам бродит. Ступайте к нему.

– Страшно к нечистому, матушка, - закрестились девки.
– Он хуже домового. Возьмет да задушит али порчу напустит. Каково?

– Не пужайтесь, девоньки. Гуменник в крещение господне добрый. Вы ему хлебушка да меду принесите.

– А как он обскажет-то, матушка Лукерья?

– Молчком, девоньки. Как в овин придете, то сарафаны подымите и опускайтесь на садило. Гуменник-то в яме ждет. Коль шершавой рукой погладит - быть за богатым. Ну, а коль голой ладонью проведет - ходить за бедным. Уж тут как гуменнушко пожалует.