– Завтре и скличем, неча ждать. Раздоры мы укрепили, пора и в степь-матушку, - высказал Болотников.

– А не рано ли, батько? Может, еще посидим тут с недельку?
– вопросил Васюта, и лицо его залилось румянцем.

– Что-то невдомек мне, друже. Кажись, нас тут пирогами не потчуют. Самая пора уходить.

– И все же, повременить бы, батько, - непонятно упорствовал Васюта, поглядывая на соседний курень.

ГЛАВА 3

ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Запала в душу Васюты краса-девица, крепко запала! Ни дня, ни ночи не ведает сердце покоя. Тянет к Любавушке! Сам не свой ходит.

"И что это со мной? Без чарки хмелен. Сроду такого не было. Ужель бог суженой наградил?" - млел Васюта.

Обо всем забыл казак: о Парашке из Угожей, с которой два налетья миловался, о сенных воеводских девках из засечного городка, о татарке-полонянке, убежавшей с набегом ордынцев в степь. Будто их и не было, будто не ласкал горячо да не тешился.

"Любавушка! Лада ясноглазая... Желанная!" - стучало в затуманенной голове.

Только татары отхлынули, еще и в себя казаки не пришли, а Васюта уж подле соседского куреня. Улыбается каждому встречному да Любаву поджидает.

Глянул на него как-то Григорий Солома и головой покачал:

– Чумовой.

А Васюте хоть из пушки в ухо: ни людей не видит, ни речей не слышит.

– Чего стоишь-то?
– подтолкнул казака Солома.
– Или в сторожи нанялся?

– А че?

– Рожа у тебя глуподурая, вот че, - сказал есаул и, махнув на Васюту, шагнул в курень.

Выйдет Любава, Васюта и вовсе ошалеет. На что весел да говорлив, а тут будто и язык проглотил. Ступит к казачке, за руку возьмет и молча любуется. Любава же постоит чуток, рассмеется - и вновь в курень. Васюта - ни с места, глаза шалые, улыбка до ушей. Стоит, покуда с соседского базу не окликнут:

– Васька, дьявол! Аль оглох? Бери топор, айда на стены!

Васюта идет как во снах, как во снах и топором стучит. Казаки подшучивают:

– Никак спятил, донец.

– Вестимо, спятил!

– Не пьет, не ест, ни чары не примает.

– Худо, братцы, пропадем без Васьки. Придем в станицу, а рыбные тони указать некому. Беда!

А Васюта и ухом не ведет, знай себе улыбчиво тюкает; ему и невдогад, что казаки давно о его зазнобушке прознали. А чуть вечер падет, торопко бежит молодой казак к заветному куреню. Отсюда его и вовсе арканом не оттащишь: ждет-пождет, пока Любава не выйдет.

– Ну что ты все ходишь?
– сердито молвит она.

А Васюта, положив ей ладони на плечи, жарко шепчет:

– Любушка ты моя ненаглядная. Побудь со мной... Люба ты мне, зоренька.

И вот уж Любава оттает, сердитого голоса как и не было. Прижмется к Васюте и сладко замрет на груди широкой. Полюбился ей казак, теперь из сердца не выкинешь. Да и как не полюбить такого добра молодца? И статен, и весел, и лицом красен, и на стенах храбро ратоборствовал. Всем казакам казак!

Уйдут под вербы и милуются. Васюта зацелует, заголубит, а потом спрашивает:

– Пойдешь ли за меня?

– Не пойду, - отвечает Любава, а сама к парню тянется, к сладким устам льнет.

Вскоре не вытерпел Васюта и заявился в новую есаульскую избу. Григорий Солома вечерял с домашними за широким дубовым столом. Васюта перекрестил лоб на божницу, поясно поклонился хозяину и его семье.

– Здоровья вам!

– Здоров будь, Василий. Проходи, повечеряй с нами, - молвил Солома и кивнул Домне Власьевне, чтоб та поставила еще одну чашку. Любава же вспыхнула кумачом, очи потупила. Васюта оробело застыл у порога.

– Чего ж ты, казак? Аль снедь не по нраву?

Васюта грохнулся на колени.

– Не вечерять пришел, Григорий Матвеич... По делу я... Мне бы словечко молвить.

Солома оторопел: казак, видно, и впрямь свихнулся. Когда это было на Дону, чтоб казак перед казаком на колени падал!

– Ты чего в ногах валяешься, Василий? А ну встань! Негоже так.

– Не встану... Не огневайся, Григорий Матвеич... Отдай за меня дочь свою.

Солома поперхнулся, заплясала ложка у рта. Глянул на зардевшуюся Любаву, на жену и вдруг в сердцах брякнул ложкой о стол.

– Да ты что, парень, в своем уме?.. А ну прочь из избы! Прочь, гутарю!

Васюта понуро вышел на баз.

"Из дому выгнал! Не люб я ему... Как же, из домовитых. Я же гол как сокол... Ну, да один черт, не будет по-твоему, Григорий Матвеич. Любаву на коня - и в степи!"

Побрел к вербам. Час просидел, другой, а когда закричали первые петухи, услышал за спиной тихие шаги. Оглянулся. Любава!

– Голубь ты мой!

Кинулась на грудь, обвила шею горячими руками.

– Все-то ждешь. А мне батюшка выйти не дозволил, в горницу отослал. Тайком вышла.