"Не пужайтесь, люди добрые! Пришли к вам с миром. Кто такие будете?"

"Русские мы. Здесь наша земля", - мужики отвечают.

"А давно ли она ваша?" - Ермак пытает.

"Давно. В здешних могилах лежат наши деды и прадеды. А пришли они сюда, когда на Руси великий князь Василий Темный правил".

"Выходит, беглые?"

Мужики помалкивают, и по всему видно, нас опасаются. Откуда им знать, что мы за люди. А Ермак мужиков успокаивает:

"Не таитесь, православные, худа вам не сделаем. Казаки мы с вольного Дона. Погостюем у вас малость и дале пойдем".

Мужики, кажись, чуть подобрели: на берег нас пустили. А когда Ермак им хлеба десяток кулей отвалил, те и вовсе повеселели. "В избы нас повели, за столы усадили. Угодил я в избу к мужику Дорофею. Степенный такой, благонравный, все ходит да богу молится. Изба у него добротная, на подклете, с сенцами, присенками да чуланами. В избе с десяток казаков разместились. Была у Дорофея и светелка, а в ней - пять девок, одна другой краше. Смачные, дородные, лицом румяные. Малина-девки!

Гаруня крякнул и вновь потянулся к баклажке, а казаки, все больше входя в интерес, заухмылялись:

– Гутарь дале, дедко. Гутарь про девок!

Гаруня глянул на казаков и добродушно рассмеялся.

– Никак любо о девках-то, хлопцы?

– Любо, дедко. Гутарь!

– Пожили мы денек, и тут зачал я примечать, что девки на казаков заглядываются. Дело-то молодое, в самой поре. Ну и у меня, прости господи, кровь заиграла. Годков мне в ту пору едва за сорок перевалило. Бравый детина! Плох, мекаю, буду я казак, коль девкой не разговеюсь. Нет-нет да и прижму в сенцах красавушку. А той в утеху, так и льнет, бедовая. И разговелся бы, да хозяин наш, Дорофей, баловство заприметил. Девок в светелку загнал и на засов. А нам же молвил;

"Вы бы, ребятушки, не озоровали, а то и со двора прогоню. Греха не допущу!"

Сердито так молвил, посохом затряс, а нас распалило, хоть искру высекай. Девок, почитай, год не тискали. Греха на душу не возьмем, гутарим, а сами на светелку зыркаем. Повечеряли у Дорофея да и разбрелись. А бес знай щекочет, покою не дает. Слышим, хозяин к светелке побрел, запором загремел. Никак девок на замок посадил и ушел к себе вскоре. Сосед меня толкает в бок.

"Не спишь, Гаруня?"

"Не сплю, до сна ли тут".

"Вот и меня сон не берет. Айда к девкам".

"Легко сказать, девки-то на замке".

"А что нам замок, коль мочи нет. Айда!"

Ну и пошли. Подкрались тихонько, прислушались, А девки тоже не спят, шушукаются. Содруг мой постоял, постоял - и саблю под замок. Помаленьку выдирать зачал да саблю сломал. Однако ж не отступается, обломком ворочает. И выдрал запор. К девкам вошли. Не пужайтесь, гутарим, это мы, постояльцы. А девки и пужаться не думали, знай, посмеиваются. Много ли вас, пытают. Двое, гутарим. Айда к нам в чулан. Девки пошептались, пошептались, и те, что побойчей да погорячей, к нам пожаловали. Ох и сладкая же мне попалась! Кажись, век так не миловался... Наутро обе наши красавы в светлицу шмыгнули. Моя ж на прощанье упредила: "Седни в погребке квасы буду готовить. Приходи".

Приду, гутарю, непременно приду. Уж больно девка мне поглянулась. Ох, ядрена! Запор-то мы кое-как на место приладили, но Дорофея не проманешь, чуем, грех наш заподозрил. По избе ходит злющий, на казаков волком глядит. А я на дворе посиживаю да все Дарьюшку свою поджидаю. И дождался-таки. Дарьюшка моя с мятой и суслом в погребок слезла. Я башкой повертел хозяина не видно - и шасть за девкой. Вот тут-то промашка и вышла, хлопцы.

– Аль ночью-то всю силу потерял?
– гоготнули казаки.

– Это я-то?
– горделиво повел плечами Гаруня.
– Ишо пуще лебедушку свою ублажал. Тут иное, дети. Ермак в тот же день надумал сняться. Созвал казаков, с мужиками распрощался - и на струги. А я, того не ведая, все с девкой милуюсь. Сколь время прошло, не упомню. Но вот вдоволь натешился и наверх полез. Толкаю крышку - не поддается. Ну, мекаю, это Дорофей меня запер. Заорал, кулаками забухал. Слышу, хозяин голос подал: "Посиди, посиди, милок. Ноне те не к спеху".
– "Выпущай, вражий сын!" - "И не подумаю, милок. Сидеть те до позаутра".

Сказал так и убрел. И тут припомнил я, что казаки должны вот-вот сняться, Ишо пуще кулаками загрохал, но Дорофея будто черти унесли. Сколь потом в погребе просидел - один бог ведает.

– Чать, замерз!
– прервав деда, подмигнул казакам Васюта.

– Это с девкой-то?
– браво крутнул седой ус Гаруня.

Казаки громко рассмеялись, любуясь дедом, а тот, посасывая люльку, продолжал:

– Дорофея долго не было, потом заявился, по крышке застучал: "Сидишь, презорник?" - "Сижу, вражий сын. Выпущай!" - "Выпущу, коль волю мою сполнишь".
– "И не подумаю. Надо мной лишь один атаман волен. Выпущай, старый хрыч!" - "А ты не больно хорохорься. Сумел согрешить, сумей перед богом ответить".
– "Перед батькой отвечу. Позови сюда атамана!" - "Атаман твой давно уплыл".
– "Как уплыл?! Да я тебя в куски порублю, вражий сын!" "Уж больно ты куражлив, милок. Посиди да остынь. Авось по-другому запоешь".