Нет, не зря он все годы запасал хлеб и выгодно продавал его северным монастырям да иноземным купцам. Вот и этот хлеб в ларях пора втридорога сбыть.

После полуденной трапезы, когда вся Москва по древнему обычаю валилась спать, князь Телятевский приказал позвать к нему купца Пронькина.

Вошел в покои Евстигней Саввич степенно. Оставил посох у дверей, разгладил бороду, перекрестился на кивот.

– Как съездил, Евстигней?

– Не продешевил, батюшка. Пятьсот рубликов из Холмогор привез.

– Хвалю. Порадел на славу, - оживился Телятевский. В Холмогоры он отправил с Евстигнеем восемь тысяч аршин сукна. Закупили его за триста рублей, а продал Евстигней чуть не вдвое дороже. А, может, и втрое, но того не проверишь. Один бог ведает, какой барыш положил Евстигней Пронькин в свою мошну.

– Отдохнул ли, Евстигней?

– Отдохнул, батюшка. Завтре по лавкам пойду.

– По лавкам ходить не надо. Пусть приказчик твой бегает. А ты ж, Евстигней, снаряжайся в новый путь.

– Я готов, батюшка. Велико ли дело?

– Велико, Евстигней. Повезешь хлеб в Царицын. Много повезешь. Двадцать тыщ пудов.

Евстигней призадумался, кашлянул в кулак.

– Как бы не прогореть, батюшка. По Волге ноне плыть опасно, разбой повсюду.

– Поплывешь не один, а с государевыми стругами. Повелел Федор Иванович отправить хлеб городовым казакам. Охранять насады будут двести стрельцов.

– Тогда пущусь смело.

– В Царицыне сидят без хлеба. На торгу будут рады и по рублю за четь взять. Разумеешь, Евстигней?

– Разумею, батюшка. Велик барыш намечается.

– Надеюсь на тебя, Евстигней. Коль продашь выгодно и деньги привезешь - быть тебе в первых купцах московских.

– Не подведу, милостивец.

ГЛАВА 8

ЛИХОЙ КАЗАК ГАРУНЯ

Казаки выехали на крутой яр, и перед ними распахнулась величавая, сияющая в лучах теплого ласкового солнца, полноводная, раздольная Волга.

– Лепота-то какая!
– ахнул Нечайка Бобыль, сдвигая на кудлатый затылок шапку.

– Лепота!
– поддакнули казаки.

Левобережье золотилось песчаными плесами и отмелями, с бесчисленными зелеными островками, над которыми носились крикливые чайки. Болотников глядел на синие воды, на заливные луга с тихими, сверкающими на солнце озерцами, на голубые заволжские дали и думал с каким-то приподнятым, бодрящим душу упоением:

"Велика ты, Волга-матушка! Раздольна... Сесть бы сейчас в стружок и плыть-тешиться на край света. И ничего-то бы не ведать - ни горя, ни печали... Ох, велика да раздольна!"

Долго любовались казаки матушкой Волгой, долго не отрывали глаз от безбрежных заречных просторов.

– Дошли к сестрице донской, - тепло молвил дед Гаруня.
– Почитай, лет двадцать Волги не видел. И красна ж ты, матушка!

Когда собирались в далекий поход, деда Гаруню брать не хотели. Но тот так заершился, так вскипел сердцем, что казаки смирились.

– Ладно, дед, возьмем. Но пеняй на себя.

– А пошто мне пенять, вражьи дети! Да я любого хлопца за пояс заткну. И глаз востер, и рука крепка, и в седле молодцом!
– шумел Гаруня.

Дед и впрямь оказался молодцом. Не ведал он ни устали, ни кручины, даже в сечи ходил. Но в битвах его оберегали пуще отца родного, заслоняя от неприятельских ударов.

На волжской круче донцы сделали привал. Болотников созвал начальных людей на совет. То были казаки, возглавлявшие сотни.

– Войску нужны струги, - молвил Болотников.
– Где и как будем добывать?

Старшина призадумалась.

– Встанем тут да караван подождем. Самая пора купчишкам плыть, высказался Степан Нетяга.

– Караваны-то пойдут, но как их взять, Степан?
– спросил Нагиба.

– Ночью. Как пристанут к берегу, так и возьмем. Лишь бы выследить.

– Плохо ты знаешь купцов, - усмехнулся Болотников.
– Спроси у Васюты, что это за люди. Видел ты когда-нибудь, Шестак, чтоб купцы к берегу приставали?

– Чать, они не дураки. Ночами купцы на воде стоят. Волга - самая разбойная река. Вылезут ли гости на берег?

– Вестимо, друже, - кивнул Болотников.
– Купцов врасплох не возьмешь.