Бросалось в глаза и множество антикварных вещей: два кресла красного дерева, столик на бронзовых львиных лапках, несколько женских статуэток хорошие копии роденовских скульптур, изящный хрустальный графин в серебряной оправе, старинные книги. А все стены были увешаны фотографиями в рамках. Они запечатлели людей, одетых в костюмы царей и пастухов, леших и рыцарей, комедиантов и римских патрициев. Одни из них, видимо, что-то пели, другие просто стояли в картинных позах, соответствующих образу.

– До пенсии я работал в Большом театре, - сказал старик Реброву, которого привлекли фотографии.
– Роли были маленькие, а чаще пел в массовках, но... в Большом! Вот это я, вот, вот и вот там тоже...

Виктор подумал, что приличия ради стоило бы задать старику пару вопросов о Большом театре, но эти снимки в первый момент почему-то произвели на него гнетущее впечатление. Они походили на надгробные фотографии, сделанные в память о прожитых на сцене человеческих жизнях.

– Сколько вы хотите за квартиру?
– спросил Ребров.

Пожевав свои бледные, невкусные губы, старик назвал цену. Она оказалась гораздо меньшей, чем ожидал услышать Виктор.

На лице Радомира появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Он вытаращил глаза и стал из-за спины старика гипнотизировать Реброва.

Некоторое время все молчали, и было слышно, как по соседству упражняются на скрипке.

– Большинство жильцов нашего дома музыканты, - словно извиняясь, пояснил старик.
– Все мы когда-то получали квартиры через один профсоюз. Помните, как это было раньше?

– Вы знаете, что в этом районе Москвы можно сдать квартиру и подороже?
– спросил Виктор.

Радомир тихонько ахнул и откинулся на спинку стула, словно сраженный сердечным приступом.

Хозяин квартиры погладил ладонью бордовую бархатную скатерть, кое-где траченную молью и временем. Точно из такого же материала у него были сделаны и шторы на окнах, что придавало квартире богемно-ресторанный вид.

– Из всей нашей когда-то большой семьи сегодня остались живы только моя сестра и я.
– В голосе старика вообще отсутствовали эмоции.
– Сестра тоже уже на пенсии, что по нынешним временам, как вы понимаете, означает нищая. Живет в Подмосковье, примерно в такой же квартире... Мы решили одно из наших жилищ сдавать и жить на эти деньги. Ее квартира слишком далеко от центра и никому не нужна. Значит - остается моя... Только у меня нет ни средств, ни сил, чтобы вывезти дорогие мне вещи. Да и некуда... Поэтому я решил сдать квартиру недорого, но приличному человеку. Ведь откуда у приличных людей сегодня могут быть деньги...

– Спасибо, - сказал Виктор.
– А когда я могу переехать?

– На следующий день после того, как заплатите за месяц вперед. А лучше - за два... Мне ведь только собрать белье...

Ребров достал деньги и, отсчитав нужную сумму, протянул старику:

– Это - за два месяца.

– Значит, завтра можете и переезжать. Только... вы позволите мне иногда приезжать за книгами или за какими-то вещами? Я обязательно буду предварительно предупреждать вас по телефону о своем визите.

В комнате повисла какая-то неловкость.

– Конечно-конечно, - поспешил заверить его Ребров.

Потом старик водил Виктора по квартире, показывал, где перекрывается газ, вода, как ставить на место постоянно отпадающую дверцу платяного шкафа и что делать, если будет гаснуть лампочка в торшере у дивана. Квартира и все вещи в ней состарились вместе с хозяином, и он знал болезни и нравы каждой из них. В самом конце этой грустной экскурсии старик показал свою коллекцию пластинок, оказавшуюся настоящим кладом.

– Вы можете слушать их, только, прошу вас, будьте осторожны. Давайте я вам покажу, как включается проигрыватель.

Он достал пластинку. На конверте была большая фотография Сергея Рахманинова.

Ребров любил этого композитора и неплохо знал. В юношеские годы Виктор учился в музыкальной школе, во всяком случае до тех пор, пока не умер отец и семья могла оплачивать занятия. А так как учитель сольфеджио в его классе был страстным почитателем Рахманинова, то он часто ставил для своих учеников записи романсов, сонат, опер, фортепьянных концертов одного из самых великих русских композиторов. Но то, что Ребров услышал сейчас, было неожиданным и очень волнующим.

Старик опустил иглу на вращающуюся пластинку. Несколько секунд было тихо, лишь слегка потрескивало в динамиках, а затем комнату стало наполнять что-то тревожное. Это было похоже на раскаты приближающейся грозы, которые ты еще не слышишь, но уже чувствуешь. Волнующий звук постепенно нарастал, и Виктор понял: поет хор.

– Это - Рахманинов. Его Литургия Иоанна Златоуста, - вздохнул старик и с грустным видом уставился в окно.

– Послушайте, - сказал Виктор, - если вы жалеете, что вынуждены сдавать квартиру, то скажите об этом прямо. Я уйду. Вы можете даже оставить себе деньги... ну те, что я вам дал. Но через какое-то время вам все равно придется решать свои проблемы. Жить-то вам не на что...