Глава XIV

НАУЧНО-СЛЕДСТВЕННЫЙ ОРГАН

1

Еще на подходе к секретариату редакции Ребров понял, что в стране произошло что-то особенное. Количество выбегающих из кабинета ответственного секретаря "Народной трибуны" Николая Головко и вбегающих туда журналистов явно превышало среднедневную норму. И это так же однозначно свидетельствовало о наличии суперновостей, как ударившие в Москве двадцатиградусные морозы - об окончательном приходе зимы.

Виктор зашел в кабинет и увидел за длинным, как командировка в провинциальный город, столом все руководство газеты, начиная от главного редактора и заканчивая редакторами отделов. А вдоль стен на стульях сидели рядовые "журналистские штыки", готовые в любой момент броситься в бой и добыть во славу любимой редакции необходимую информацию.

В этом бардаке на появление Реброва никто не обратил внимания. Оглядевшись, он подсел к одному из лучших репортеров "Трибуны" Гаязу Ситдикову, тоскливо дожидавшемуся очередного невыполнимого задания типа "Срочно дозвонись до министра внутренних дел и спроси его..." или "До подписания газеты выясни номера счетов, открытых в швейцарских банках нашими коррумпированными чиновниками...".

– Привет, - поздоровался Виктор.
– Хочешь, с двух раз отгадаю, что случилось?

Ситдиков без особого энтузиазма кивнул головой.

– Кто-то проворовался в родном российском правительстве?

Теперь много повидавший на своем веку репортер покачал головой из стороны в сторону.

– Тогда... кого-нибудь убили. Скорей всего, крупного бизнесмена...

Предположение оказалось верным.

– Кого?
– не отставал Ребров.

– Нашего алюминиевого короля...
– Ситдиков назвал фамилию директора одного из крупнейших в стране металлургических комбинатов, который во времена ударно проведенной приватизации государственного имущества успел передать крупный пакет акций предприятия подконтрольным ему же финансовым структурам.

– Снайпер?

– Нет. Два бойких паренька поджидали директора во дворе его московской квартиры - сидели за мусорными баками. И когда он вчера поздно вечером приехал домой, эти ребята всего лишь с помощью автоматов искромсали два новехоньких "мерседеса". В одном ехал директор, а в другом - охрана. Жалко...

– Ты его знал?
– поинтересовался Виктор.

– Я о машинах, - грустно уточнил огрубевший на своей работе душой Ситдиков.
– Каждая из них стоила тысяч по сто баксов.

– Ну да, - попытался Ребров подлизаться к репортеру.
– Как будто эти идиоты не могли выйти из машин и построиться перед киллерами, чтобы "мерседесы" остались в целости и сохранности...

Обычно такого рода события сталкивали с первой, а то и нескольких последующих газетных полос множество вполне приличных материалов, а коллектив редакции делился на две группы. Одни журналисты просиживали в буфете за чашкой кофе, так как что бы они сейчас ни писали, было работой на корзину. Другие же почти в буквальном смысле слова рыли землю в поисках информации, которая если и не проливала свет на убийство, то позволяла хоть в чем-то обскакать конкурентов.

– А ты чего сюда пришел?
– потеплевшим голосом поинтересовался Ситдиков в благодарность за то, что Виктор также не одобрял расстрела "мерседесов".

– Хотел пристроить заметку на экономическую тему, - вздохнул Ребров.

– Интересную?

– Ну... смотря для кого.

– Понятно. Если в твоей заметке никого не убивают, тогда повесь ее на гвоздик в туалете и иди пить кофе, - дружелюбно посоветовал бывалый репортер.

2

Ребров послонялся по редакции, а потом и в самом деле поплелся в буфет. Но и там все разговоры вращались вокруг главного события дня. На этой почве даже серьезно поспорили два признанных редакционных авторитета редактор отдела культуры Ольга Трубина и маститый публицист Игнат Дробинкин, известный тем, что его мнение никогда не совпадало с мнением других.

– Самое страшное, что эти убийства уже стали совершенно обыденным явлением в России!
– восклицала маленькая, незаметно для себя самой состарившаяся Трубина.

Не признавая современного искусства, она, как и тридцать лет назад, продолжала писать о состарившихся вместе с ней немногих титанах театра и кино. На их фоне Трубина все еще чувствовала себя молодой, что отражалось в ее когда-то легкомысленных, а теперь смешных нарядах, в прическе, в излишнем жеманстве привыкшей к обожанию галантных поклонников женщины.

– Вас потому страшит пусть и уродливая, но реальная жизнь, что вы привыкли к театральным мелодрамам и искусственным чувствам, - подначивал ее Дробинкин.
– Поймите, страна переходит от коммунизма к примитивным формам капитализма, а это не может быть без крови. Я бы даже сказал, без большой крови... Идет колоссальный процесс передела собственности, и именно он, а не ваши театральные постановки определяет сегодня нравы людей.

– Игнат Федорович, побойтесь Бога!
– изображая предынфарктное состояние не хуже актеров МХАТа, откинулась на спинку стула Трубина. Оказывается, теперь не моральные устои, не традиции и не воспитание определяют взаимоотношения между людьми, а какой-то процесс... этого вашего передела собственности. Значит, и вы, если вам пообещать кусок пожирнее, тоже пойдете убивать?!