Они немного посидели молча.

– Послушай, - перешел на "ты" Ребров, - во всей этой истории есть несколько неприятных для тебя моментов. Я не хотел бы вбивать между вами клин... но, по-моему, Лиза уже села тебе на шею, раз она не стесняется говорить, что прятала деньги. Если подумать, она прятала их от тебя.

– Но реально она же их не прятала, - возразил Максим.

– Она ведь не догадывается, что ты об этом знаешь. Что никаких пяти тысяч долларов в природе не существовало.

– Полагаю, как раз наоборот: ей прекрасно известно, что я в курсе ее выдумки.

– Стоп, стоп, стоп!
– затряс головой Ребров.
– Сейчас мы оба сойдем с ума. То есть ты хочешь сказать, она послала тебя ко мне выколачивать эти гнусные доллары, нисколько не сомневаясь, что ты знаешь: я ничего у нее не брал?!

– Именно!
– подтвердил очевидную для него истину "друг детства".

Виктор задержал на несколько секунд воздух в легких, шумно выдохнул и подвел итог:

– Тогда твое положение еще хуже. Она не просто села тебе на шею, а уже начинает вить из тебя веревки. Со мной это случилось гораздо позднее... Да, кстати, ты в курсе, что сегодня мы с Лизой подали заявление о разводе?

– Да, - без особого энтузиазма кивнул Максим.

Реброву стало жаль своего заместителя по супружеской жизни, и он попытался хоть чем-то ему помочь.

– Слушай, - предложил он, - ты ведь можешь сам отдать эти пять тысяч Лизе и сказать, что деньги - от меня. Она же посылала тебя ко мне именно за ними! Придумай что-нибудь этакое: что ты бил меня, выкручивал руки, пытал...

– А если она проверит?

– Так и быть, подтвержу, что деньги дал я.

– Я боюсь, у тебя не получится сыграть убедительно, - вдруг разволновался незадачливый вымогатель.

– Ну все, хватит!
– решительно оборвал его Виктор.
– Сейчас мы точно свихнемся из-за одной проклятой бабы. Поверь, я все сделаю хорошо.

– Спасибо тебе огромное!
– искренне обрадовался Максим.
– Ты снял с моей головы такую боль. Если будут какие-нибудь проблемы - звони.

Он энергично потряс Реброву руку и пошел к выходу, но от двери вернулся и положил на стол листок бумаги.

– Это - прайс-лист, - пояснил он.
– Цены на услуги нашей фирмы. Так, на всякий случай...

После ухода Максима Стражко Виктор впал в состояние, близкое к эйфории. Во-первых, он понял, сколь многим обязан этому парню, избавившему его от Лизы. А во-вторых, порадовался за всю страну. Прежде Ребров только в американских фильмах видел предпринимателей, которые даже во время свадьбы или похорон пытаются заниматься своим бизнесом. И то, что такие же свихнувшиеся люди появились в новой России, вселяло большие надежды на скорое экономическое возрождение страны.

4

Переезд из спального района в самый центр Москвы существенно изменил жизнь Виктора. Если раньше он и дня не мог обойтись без своей потрепанной "Лады", то теперь, как правило, оставлял машину у дома с музыкально одаренными жильцами и отправлялся на работу пешком. Выходило гораздо быстрее, чем если бы он ехал на автомобиле. Ведь чтобы пересечь Тверскую или Бульварное кольцо, нужно было прилично покрутиться и позагорать у светофоров. А потом еще потратить уйму времени на поиск места на вечно забитой редакционной стоянке.

К тому же Реброву нравилось бродить по лабиринтам старых московских переулков, и, иногда, направляясь в редакцию, Виктор так до нее и не доходил. Очнувшись от своих мыслей, он вдруг обнаруживал себя на лавочке где-нибудь на Патриарших прудах или на Суворовском бульваре.

Да и большого смысла появляться на работе теперь не было. Отдел экономики явно доживал последние дни. Ему грозила, по меньшей мере, серьезная реорганизация, так как конфликт Романа Хрусталева с руководством газеты вступил в завершающую стадию.

Михаил Семипалатинский уже слышать не мог фамилию Хрусталева, а тот, в свою очередь, открыто утверждал, что главный редактор "Народной трибуны" ведет против него целенаправленную кампанию, и даже, мол, приказал ответственному секретарю под любыми предлогами не печатать материалы сотрудников отдела экономики, чтобы потом уволить их всех за профнепригодность.

Так это было или нет, но в последнее время статьи подчиненных Хрусталева публиковали и в самом деле очень редко, за исключением, конечно, небольших оперативных заметок на злобу дня. Впрочем, серьезный кризис чувствовался в работе всей редакции. Как и другие российские печатные издания, газета резко теряла тираж. Если в начале перестройки он доходил до восьми - десяти миллионов экземпляров, что для других стран было просто немыслимым, то к середине девяностых упал раз в двадцать.