Шрифт:
Если я отверчусь, то мишенью для полицейских станет она. Инспектор заявил: "Яд – это оружие женщин". Нет, я не хотел... не хотел... Жермене не везло в жизни, у нее было слишком много разочарований и унижений. Она имела право на спокойствие и счастье...
В десять часов следующего дня меня опять привели в кабинет Шарвье. Он сменил костюм и был одет в желтую рубашку и замшевую куртку. Его ячмень немного спал, но по-прежнему из-за него взгляд главного инспектора был какой-то косой.
– Как дела, Деланж?
– Плохо!
– Бессонная ночь?
– Да уж...
– Вы подумали над моими вчерашними вопросами?
Почему он был так самоуверен? Мне казалось, что он не испытывал ни малейшего сомнения в результатах своего расследования. Этот дьявол неплохо знал своих современников. Меня охватила спокойная печаль.
– Я подумал, месье инспектор.
– Что же?
– Вам не трудно позвать секретаря? Все долго и сложно... А у меня нет желания рассказывать одно и то же несколько раз.
Радостный свет загорелся в его глазах. Он что-то крикнул, и появившийся толстяк сел за машинку. У этого типа был тройной подбородок, на пальце печатка, похожая на епископскую корону.
– Мы слушаем вас, Деланж.
Я еще сомневался. У меня была возможность выбраться. Я закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Когда начинаешь, надо быть уверенным в своем решении... Шарвье, скрестив руки на столе, молчал. Открыв глаза, я увидел, что он смотрит в окно на деревья вдоль тротуара.
Он, наверно, думал то же, что и я. Я прочистил горло, скрестил ноги, чтобы создать видимость расслабленности.
Затем я начал:
– Так вот, инспектор...
У меня пересохло горло. Пишущая машинка замолкла одновременно со мной. Толстяк полицейский размял пальцы и развязал галстук. Шарвье закатал манжеты куртки.
– Это все?
– Да, инспектор. Вы не верите мне?
– Ваша версия яда, перешедшего от мертвого, не тянет...
– Что?
– Я проконсультируюсь у экспертов и займусь эксгумацией Кремана.
Более сердечным он не стал. Все тот же легавый. Он меня отправил в камеру, где я провел несколько дней.
Время тянулось бесконечно. Мне не удалось добиться своего. Никогда больше я не обрету ни свободы, ни любви женщины. Меня будут судить. Может быть, отрубят голову... Но я не верил в это, потому что у нас, во Франции, присяжные заседатели чувствительны к любви.
Мне потребовалось время, чтобы понять, что в какой-то ничтожный миг я перешел из счастливого мира к самой черной безнадежности и отчаянию. Но мне потребовалось еще больше времени, чтобы смириться с этим.
Когда, наконец, я появился в кабинете Шарвье, там была Жермена и инспекторы. Я был поражен темным цветом ее лица и потерянным взглядом. Я улыбнулся ей.
– Здравствуй, Жермена...
Она слабо кивнула в ответ.
– Садитесь, – сказал главный инспектор.
Перед Шарвье лежала стопка бумаг.
– Деланж, мы произвели эксгумацию Кремана. Говорю вам сразу же: придуманная вами версия не пройдет: он умер естественной смертью. Ни малейших следов яда... Так утверждают эксперты. За столь короткое время мышьяк не мог попасть в желудок Кастэна!
Инспектор не блефовал. Это подтверждало подробное, подписанное и заверенное заключение.
Я посмотрел на Жермену. Ее лицо так много выражало... Это она его отравила... Я вспомнил о жалобах могильщика на боль в желудке, о его позывах к рвоте, желтый цвет его лица, его слабость... Неделями она отравляла его. Это был ее ответ на его мелочность и побои.
Шарвье смотрел на нас.
– Я собрал вас обоих с намерением установить истину. Истину! Слышите меня? Кто из вас двоих скормил эту гадость Кастэну? Давайте-ка, детки, время настало!
Я поднялся. Сидеть больше было невмоготу.
– А, ладно, что уж... Да, это я, инспектор! Я один. Таким образом я хотел его уничтожить. А потом, когда я узнал, что он едет в Париж лечиться, я испугался, что врачи доберутся до истины. Тогда я ускорил события и воспользовался представившейся возможностью.
Я не смотрел ни на кого. В таких условиях врать нелегко.
Раздался подозрительный голос Шарвье:
– А зачем тогда вы выдумали эту историю с мышьяком в склепе?
– Я надеялся, что мне поверят... Потому что отравление, которое я совершил, предполагает умысел, не так ли? И мне казалось, что на присяжных это произведет плохое впечатление.