— Эдна разрешила мне временно приостановить работу над ботинками Бена, — сказал он.

Эдна Тэккер встала и направилась к ним.

— Вы замечательно рассказываете, — сказал Лео. — У вас такой острый юмор. Слушать вас — одно удовольствие.

— Как это мило с вашей стороны. — Эдна улыбалась. — Вы увидите, что с моим мужем очень приятно вести дела, я уверена, что он вам понравится. Он иногда горячится, но я думаю, что это со всяким бывает. И с вами тоже, мистер Минч.

— Еще как, — сказал Лео. — Даже совестно бывает потом. — Он добавил серьезным тоном: — Я уверен, что раз вы его жена, значит, он человек стоящий.

— Ах, ах, ах! — Она заморгала глазами и схватилась за сердце, словно ей стало дурно.

Лео и Джо долго ждали лифта в широком коридоре. Стены здесь были оклеены зелеными обоями, и по стенам висели небольшие картины в рамах, изображавшие лужайки в загородных поместьях, скачущих лошадей и собак с грустными мордами.

— Ну, хоть теперь-то ты понимаешь, какие у тебя здесь перспективы? — спросил Джо.

— Я очень хорошо понимаю, что у меня было свое дело, когда я пришел сюда, а теперь я у Тэккера на жалованье.

— Подожди еще, увидишь. Когда синдикат начнет работать, ты увидишь, что твоя одна треть… ладно, тогда сам подсчитаешь. И еще, пожалуй, скинешь штаны и попросишь, чтобы тебя высекли за то, что ты заставил родного брата ждать в передней, словно меня стыдно даже в дом пускать.

— Оставь, — сказал Лео. — Я устал. Просто с ног валюсь.

У лифтера был угрюмый вид. От его заспанного лица, казалось, пахло какой-то кислятиной. Пока лифт медленно и бесшумно полз вниз, Лео припомнил все, о чем говорилось в этот вечер. Обрывки фраз сшибались у него в голове, мелькали лица Тэккера и Уилока, миссис Тэккер и Макгинеса, который сидел, вывернув ноги, так что ботинки стояли ребром. «Забавно, — думал Лео, — но и жестоко, однако, не дать человеку хоть часок отдохнуть в кино от этих ботинок».

Потом перед ним всплыли лица лотерейщиков, которые потеряют свой бизнес: Корделес — этот наверняка, Ричардс — должно быть, тоже. Быть может, и Кэрролл, и Уильямсон. Все это были люди семейные, он знал их жен и детей. Больше уж никто не будет играть в карты на деньги банка. А Эдгар? Что скажет Эдгар, когда ему перестанут выплачивать 22 доллара за квартиру? Да, теперь уж его не встретят улыбками, когда он войдет в комнату, думал Лео. Придется стать прожженным, твердокаменным дельцом, наживающим свой первый миллион, и примириться с тем, что люди будут считать его прожженным, отъявленным сукиным сыном.

«Не хочу!» — устало воскликнул он про себя, и сам не знал — относится его восклицание к миллиону долларов или к тому, что люди не будут больше улыбаться при встрече с ним.

В вестибюле — раззолоченном и в зеркалах — было душно, и когда Лео вышел на улицу, по телу у него пробежала дрожь. «Зима начинается», — подумал он. Но он дрожал не от холода. Ощущение смерти, разлитое в этой, погруженной во мрак, замурованной в каменные стены тишине толстосумов пробрало его до костей. Ему не нравилось все то, через что должны проходить богачи, чтобы нажить себе миллионы, и не нравилось то, что они на эти деньги покупали.

Джо показал на здоровенного, краснолицего парня в фетровой шляпе, который спал в машине Тэккера.

— Это Джонстон, — сказал Джо. — Раньше он служил во флоте, а потом, во время сухого закона, гонял для Тэккера моторку из Уиндсора в Детройт с самым первоклассным спиртом.

Голова Джонстона совсем запрокинулась назад, и лицо было обращено к крыше автомобиля. Лео поглядел на него.

— Давно Уилок работает у Тэккера? — спросил он.

— Около трех лет. Тэккер сделал его богачом в одну ночь.

Лео окинул взглядом улицу. Кроме его самого и Джо, на улице не было ни души. «Если я наживу миллион, — подумал Лео, — вот где мне придется жить».

Улица была похожа на тропинку в окаменевшем лесу.

«Через что должен пройти человек, чтобы поселиться здесь, — думал Лео. — Через тысячи тысяч, через миллионы миллионов всевозможных грязных махинаций, калеча сотни людей и самого себя».

Улица казалась затонувшей среди каменных глыб. Она была похожа на длинный, узкий скелет какого-то допотопного чудовища с выпирающими каменными ребрами. Ощущение фешенебельного безлюдья угнетало Лео. Это безлюдье означало роскошь, но Лео не видел в этом ничего хорошего. Однако ему не хотелось осуждать богачей. Он убеждал себя, что в такой тишине спокойно спится. «Только богачи могут купить себе тишину и покой в самом центре города», — думал он. И внезапно почувствовал, что только человек, добившийся богатства, может быть настолько опустошен, чтобы пожелать себе такое безлюдье и не тяготиться им.

Лео пошел прочь от жилищ богачей, но, заметив худосочную живую изгородь, с чувством благодарности остановил на ней взгляд.

— Приятно иметь такую штуку перед домом, — сказал он Джо.

Лео так обрадовался изгороди, быть может, потому, что осуждал богачей и знал, что не следовало их осуждать. Ведь каждый хочет стать богачом, и все уважают богачей и завидуют им.

Джо посмотрел на живую изгородь, и она вызвала в нем ту же реакцию, какую вызывала у собак богачей.

— Вот, кстати, — сказал он и подошел к кадке.